Предисловие

Друзья и враги семьи Лютер оставили нам много письменных свидетельств. Столетиями изучали и сверяли их исследователи. Вряд ли найдется другая личность из прошлогоГермании, чья жизнь была бы так же основательно задокументирована, как жизнь Мартина Лютера, а значит, вомногом и жизнь его жены. И если мы отвлечемся от фимиамальстецов и ядовитых речей очернителей и позволим письмами документам говорить самим за себя, то увидим обычныеконфликты, болезни, страхи, сомнения, жалобы и смерть.

Мы услышим резкие слова и горькую иронию, но вместе стем и слова нежности, шутки, песни. Вовсе не идеал домапротестантского священника предстанет перед нашиммысленным взором, но живые люди, которым в повседневнойжизни так же, как и нам, зачастую не хватало силы итерпения.

Утешительные слова апостола, обращенные к первымхристианам, можно отнести ко всей жизни Катарины Лютер,урожденной фон Бора, как, впрочем, и к жизни любогохристианина: «Потому что Бог, повелевший из тьмывоссиять свету, озарил наши сердца, дабы просветитьнас познанием славы Божией в лице Иисуса Христа.

Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобыпреизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам»

Виттенберг, 20 февраля 1546 года

Сначала первые петухи – потом я. Так было всегда.

Еще звучало их пение во дворе, а я уже спешила по темномукоридору вниз, на кухню. Все спали: работник, служанки,студенты, дети и он – мужчина, который лежал рядом сомной. До меня доносился его храп. Негромкий, похожий намурлыканье кота у печи. Он не слышал петухов. Не слышали легкого скрипа двери. Часто он спал до позднего утра –его сны, разрушал долетавший снизу детский гам. Да, емучасто снились сны, и тогда он молотил руками воздух, а инойраз ревел как медведь. Я просыпалась. Я всегда крепко спала,но просыпалась мгновенно. Я успокаивала его, тихо говорилас ним, рука моя скользила по его тяжело вздымавшейсягруди...

Но ранним утром он спал. Умывшись холодной водой, язатапливала печь и будила служанок. Часто в те минуты,когда я ставила молоко на плиту, кто-нибудь уже переминалсяс ноги на ногу у дверей. Кто-нибудь в лохмотьях, сиссеченным шрамами лицом.

И мы приглашали этого человека в дом, наливали ему суп,давали хлеб. Просыпались дети, завтракали, затевали водворе шумные игры, а мужчина наверху все еще спал. Спалсвоим тревожным сном.

И сегодня пропел петух. Но не он разбудил меня. Я мучилась ломотой в костях, как больная лихорадкой. Вставзадолго до первых петухов, я зажгла светильник и сижутеперь на своей кровати при слабом неверном свете.

Рука скользит по простыне. По холодному чистому сукнуодеяла. Никто не стонет во сне. Ни звука, ни тепла. Так начинается мой новый день. И что мне делать с этим днем?

Ветер свистит во всех щелях. Ничто не шелохнется вмонастыре. Точно вымерло все. Монастырь, город. Лишьветер ярится на узких улицах. Как вчера, когда прибылгонец.

Он прибыл рано. Вряд ли его кто-нибудь видел. Сгибаясьпод ударами ветра, он прошагал от городских ворот вдоль поулице и постучал к соседу. Потом они пришли ко мне. Троесгорбленных мужчин.

Почему я так испугалась, услышав их стук? Как часто унас бывали поздние или ранние гости, друзья или чужаки,дворяне и нищие. Что за предчувствие охватило меня?

«Я переживаю из-за того, что твои тревоги закроют переднами весь мир...» – еще совсем недавно написал он мне изАйслебена. Как он всегда стыдил меня за мои страхи! НаГоспода надо надеяться, на Него уповать.

Блажен тот, у кого есть такая надежда в наше время, когдаво всех углах куют мечи и повсюду горят костры, на которыхсжигают людей. Уж скорее бы Господь исполнил предназначенное ему, предназначенное мне, как Он исполнил предназначенное над Магдаленой, нашей дочерью, взяв ее кСебе.

Но я лишь слабая женщина, плохо понимающая советыГоспода. И я волнуюсь, переживаю. «Что от этого изменится?» – сказал он.

Ничего. Ничего.

Знаю. И все же как я хотела отмолить у Небесного Отцаеще годик. Хоть один. Беспокойством и горячими мольбамисвоими.

Неизбежно ли это было именно сейчас? Ему ведь ещетак много нужно было сделать. Господину доктору. Весь мирвзывал к нему. Он должен был ездить и туда и сюда, чтобыуладить ссоры и проповедовать Слово. И посреди зимы, аведь он был уже пожилым человеком. Нет, он слишком раноушел. Для меня слишком рано. Ветер свистит во всех щелях...

Пришли друзья, постучали. Стук разнесся по всему дому.

Вольф заковылял к двери.

Когда Филипп2 откинул черный капюшон, мне уже ни очем не надо было спрашивать. Я пыталась поймать егоускользающий взгляд, смотрела на его трясущиеся губы, наруки, теребящие плащ.

Сыновей рядом не было. Я притянула к себе Маргарете,единственного родного человека, оставшегося со мной втемном доме. Я хотела ее защитить, но мне самой требоваласьзащита. Я не осмеливалась задать вопрос.

В конце концов это сделал Вольф.

– У вас новости из Айслебена?

– Да.

– От доктора Мартинуса?

Молчание.

Тогда я выговорила это. Опять это пало на меня. Ни укого недостало сил спросить.

– С нашим господином что-нибудь случилось?

Филипп кивнул.

– Он заболел?

Молчание.

– Он умер?

Филипп уронил руки. Его нижняя челюсть отвисла. Я невижу его больше, слышу только крик служанок. Вольфпытается меня поддержать, Маргарете обхватила меняруками. Только стены стоят, как всегда. И все же: он умер.

Доктор Мартин Лютер умер.

Друзья остаются со мной, молча сидят за столом. В дометишина. В полдень я попросила их уйти. Мне хотелось побытьодной. Я пробовала молиться. Но не смогла – просто сиделау окна и ждала, когда наступит ночь. Но и ночью не быломне покоя.

Я ездила с гонцом. Разносила весть по городам и деревням, от очага к очагу, в хижины и дворцы: он умер. Врагиторжествовали. Друзья скорбели. А я? Я – его жена? Чтомне теперь делать? Кто я? Что мне еще остается?

«Встань, Кэте, – сказал бы он, – встань и возблагодариГоспода за мое спасение. Займись делом, Кэте, Бог с тобойво всех делах твоих. Поворачивайся живее, докторша! Будьи здесь и там, как на свином рынке! Еще есть люди, которымты можешь приказывать, господин Кэте!»

Его голос больше не зазвучит? Кровать рядом со мнойхолодная, пустая? Так мне тоскливо, так одиноко, так... будтомне снова идти в монастырь...

Нимбшен, 1509–1511 годы

Большие, тяжелые, обитые черным железом ворота слегка приоткрылись. Девочка в пестрой юбке и длинной накидкестояла не шевелясь. Рука отца сдавливала плечо дочери и подталкивала ее до тех пор, пока она не отважилась шагнуть заворота. Мужчина с трудом протиснулся следом. Из серого мракадвора соткалась белая фигура и двинулась им навстречу.

Девочка обернулась, споткнулась, уцепилась за отца. Ееруки ощутили грубую ткань и холод пряжки.

– Господин фон Бора?

С тяжелым вздохом мужчина отстранил девочку от себяи, крепко стиснув ее маленькую руку, потащил за собой поблестящему от дождя булыжнику двора. Монашенка, впустившая гостей, скрылась в длинном строении, расположенномслева от входа в монастырь. Господин фон Бора нетерпеливопереминался с ноги на ногу; тяжелый сырой воздух сдавилему голову, и без того гудевшую после вчерашней попойки.

Он старался держаться как можно ближе к воротам, которыенемного погодя выпустят его. Одного. Но рука девочки, лежавшая в его руке, тянула, почти незаметно, в ту же сторону.

Чисто вымытый легким весенним дождем (минулонесколько дней после праздника Пасхи) расстилался передними внешний двор монастыря Мариентрон. Из конюшендоносилось беспокойное ржание и топот лошадей. Молодыеживотные рвались на волю. Но конюхи держали двери назапоре. И коровы были еще в хлеву. Люди опасалисьобычного для ранней весны возврата холодов.

В некогда величественном, а теперь, спустя столетия,слегка обшарпанном здании – резиденции аббатисымонастыря – двери тоже были заперты. С противоположнойстороны двора, с хоров церкви, доносилось пение монахинь.

– Входите!

Ключница указала на дверь:

– Наша благочестивая мать примет вас после вечернеймолитвы.

Опять потемки. Девочку толчком заставили преодолетьеще одну ступеньку. За спиной ребенка кряхтел отец. И вновьотворилась дверь. Промокшая, закутанная в накидку девочкаприжалась к камину, в котором дотлевал жар. Монахиняоставила посетителей одних. Мужчина мерил помещениетяжелыми шагами. Скрипели половицы. Девочка видела, какбеззвучно двигаются губы отца, однако он так с ней и незаговорил. Завернувшись поплотней в тонкую накидку, онасо страхом ловила каждый наружный звук. Наконец послышались голоса. Удаляющийся шепот, хлопанье дверей, скриплестницы.

– Встанька!

Девочка медленно поднялась. Отец замер. Дверь отворилась, и холодный влажный воздух проник в помещение.

Войдя, настоятельница откинула вуаль и, сдвинув к переносице брови, обратилась к господину фон Бора:

– Мы надеялись увидеть вас раньше, кузен Ганс. Этоваша дочь Катарина?– И, не дожидаясь ответа, приказаласопровождавшей ее монахине: – Отведи девочку в спальню,сестра Барбара! – А затем спросила: – Где ее вещи?

Рука Катарины, сжимавшая затянутый шнурком узел,вынырнула изпод накидки. Настоятельница кивнула. Правой рукой она взяла девочку за подбородок. Сквозь пеленуслез Катарина глянула в холодные голубые глаза. Узкие губыне двигались. С легким вздохом женщина отпустила головуребенка и протянула вперед руку с кольцом на безымянномпальце.

– Встань на колени! – прошептал отец.

Катарина покорно склонилась над кольцом и поцеловалаего.

– Попрощайся с отцом, – велела матьнастоятельница.

Господин фон Бора скривил лицо. Он сунул дочери рукуи отвернулся. Катарина уставилась в его спину.

– Входите, кузен Ганс, нам надо коечто обговорить. Яслышала, ваша вторая жена подарила вам еще одну девочку.

Значит, ваши парни не останутся без сестры...

Следуя за матерьюнастоятельницей, Ганс фон Бора покинул комнату через узкую дверь. Катарина пошла за монахиней. Достигнув ступеней, она оглянулась. Но сестра Барбарауже держала в руках связку ключей и нетерпеливо имипозвякивала. Катарина, спотыкаясь, неловко спустилась внизпо лестнице. Во дворе было пасмурно и серо. Прижав узелокк груди, девочка изо всех сил старалась поспеть за идущейвпереди белой фигурой.

* * *

– Как тебя зовут?

– Катарина. А тебя?

– Эльза.

– Тише! Вы должны спать, – послышалось шипение ссоседней кровати.

В темном зале на своих кроватях, придвинутых почтивплотную одна к другой, лежали воспитанницы монастыря.

В окна барабанил дождь.

Спустя время, когда по спокойному дыханию соседокКатарины можно было предположить, что они уснули, опятьраздался шепот:

– Ты давно здесь?

– На Пасху было два года.

Катарина вздохнула.

– Это только поначалу тяжело, – прошептала Эльза. –Первое время я тоже много плакала. Но слез нельзя показывать. Ты должна быть гордой... Зато здесь можно учиться.

Твои родители богаты?

Катарина опять вздохнула.

Она слышала, как ругался отец, открывая шкатулку сгульденами3.

– Помоему, нет.

– Тогда будь довольна! Если ты небогата, замуж тебе невыйти.

– Хватит! Когда вы, наконец, перестанете молоть чушь?

– Спи сладко! – прошептала Эльза и повернулась надругой бок.

Катарина натянула тонкое одеяло на плечи. Холодно. Вгороде Брена, в школе, было теплее. Там в камине спальнивсегда пылал огонь. Но сразу после Рождества объявилсяотец и, костеря святых сестер за жадность, забрал ее изшколы. А дома новость: вторая жена отца. Братья говорилимачехе «муттер» и подшучивали над ней, если она призывалаих к порядку. А Маргарете, старая служанка, обертывалаозябшие ноги Катарины овчиной... Она не хотела плакать,конечно же, не хотела. Но ведь никто и не видит. А завтраона будет смелой, как Эльза и другие девочки. Завтра...

* * *

«Pastor, Pastoris» – перо с легким скрипом скользило побумаге. Пастух!

Над склоненными головами девочек жужжала муха. Подвысокими сводами монастырской школы пока было прохладно. Но за ее стенами уже разгоралось лето. Коров выгнали на пастбище. Через трещину в ограде Катарина виделацветущий клевер и неподвижно стоящую посреди луга, будтопогруженную в сон, овцу с ягненком. Пастух!

На лугах старого имения семьи фон Бора паслись летомбольшие отары, и дети выбегали из дому поиграть с овцами.

Мальчишки затевали с этими пугливыми животными озорные игры. Самая младшая из детей (она, собственно, и недолжна была еще уходить так далеко) сестра высокомерныхмальчиков фон Бора, Катарина, охотно брала ягненка наруки, а добрый пастух показывал ей совсем маленьких овечек,таких мягких и нежных...

– Катарина, очнись! – сестра Гертруда погрозила поднятой указкой. Девочка испуганно сжалась и пристыженноуткнулась в тетрадь, испещренную латинскими словами.

Сестра Гертруда вряд ли ударит. Ее указка всегда скользилапо воздуху. По лицу женщины было видно, что она и палкане подходят друг к другу, что она стращает по обязанности.

Впрочем, Катарина слушалась свою наставницу и без указки. В глазах этой монахини таилась особенная, непонятнаядевочкам боль. Они любили сестру Гертруду, хотя с трудоммогли выговорить и написать латинские слова.

«Agnus» – агнец.

Катарина усилием воли взяла себя в руки. Надо бытьпримерной ученицей и забыть о том, какая это радость –гладить мягкую шерстку ягненка, ощущать прикосновениеего влажных нежных губ.

«Agnus Dei», но если Иисус сам был агнцем, почемунельзя любить ягнят там, на лугу? И старого пастуха. Пригонит ли он нынче своих овец? Его борода наверняка сталаеще длиннее. А шляпа у него – дыра на дыре. Никуда негодится такая шляпа, особенно в дождь.

– Катарина, где это ты весь день витаешь? – сестраГертруда озабоченно глянула на тетрадный лист, усеянныйчернильными пятнами: – Нельзя ли писать старательней?

Ты насажала целое овечье стадо клякс!

Очень кстати прозвенел звонок на молитву. Он избавилдевочку от необходимости отвечать.

* * *

Под церковным сводом, меж уносящимися в небоколоннами, тесной группкой стояли девочки в серых передничках и слушали, как монахини на хорах высокими голосамиславили Господа.

Катарина, понимавшая во всех этих латинских песнопениях лишь отельные слова, с нетерпением ждала, когдапрозвонит Ангелусколокол.

«Lauda, anima mea, dominum:

Laudabo dominum in vita mea…»

«Славь, душа моя, Господа,Славлю Господа в жизни моей...»

Наконец удар колокола возвестил о нисшествии ангелаГосподнего к Деве Марии.

«Ave Maria, gratia plena…»

С губ Катарины еле слышно слетело: «Привет тебе,Мария...»

Эти слова она уже могла повторять за монахинями,скрытыми за решеткой хора. Катарина мысленно нарисовалатакую картину: небеса начинаются там. На светящихся облаках восседают монахини, вокруг их голов – золотой ореол.

Она представила себе сестру Гертруду – с закрытыми глазами, вытянувшую губы, всю отдавшуюся пению. Но невольновообразила и сестру Аделаиду, жестоко избившую вчерамаленькую Маргарете. А ведь та не была непослушной, онапросто ковыряла в носу... Катарина забыла об облаках и сострахом глянула на свои пальцы. Хоть бы с ней этого не случилось! Сестра Аделаида била палкой по пальцам – и больнобыло не только пальцам. Сердце надрывалось от этих ударов,и Маргарете вчера еще долго плакала.

Голос Ангелусколокола отвлек Катарину от невеселыхмыслей.

Нет, такой доброты и сияния, как там, на небесах, наверное, пока и не может быть в хоре монахинь. Она вздохнула.

Взгляд девочки блуждал по полутемной церкви – от однойколонны к другой. Они были серыми, гладкими, без резьбыи лепнины. Эльза, стоявшая рядом с Катариной, толкнулаее в бок и шепнула: «Слышала? Это наверняка сестра Элизабет фальшивит».

Дрожащий голос возвысился над гудением хора и оборвался. Эхо отразилось и смолкло под церковными сводами,канторша4 начала сначала.

Глаза Катарины устремились на одну из колонн. С этойминуты хора для девочки больше не существовало. Луч солнца упал на стоявшее в южном углу церкви изваяние Мадонны.

Эту статую несколько недель назад подарил монастырюодин благочестивый друг обители.

На голове у Марии – корона, под короной – покрывало,почти полностью скрывающее фигуру женщины. Дитя,сидящее на руках матери, слегка от нее отстранилось и протянуло ручки вперед, в церковный полумрак. Младенецулыбался – казалось, он радуется, в то время как его матьпечально и спокойно смотрела в сторону, на алтарь, скрытыйрешеткой хора. Катарина пытливо вглядывалась в лицоПресвятой Девы, освещенное скупыми солнечными лучами.

Оно было круглым, пропорциональным и самым красивымиз всех доселе виденных ею лиц. Однако на губах Пречистойсловно бы застыл скорбный вздох.

Голова статуи была чуть опущена, точно ее клонило книзукакоето бремя. Меж тем стан Богоматери был прям. Значит,не вес ребенка давил на Мадонну. Это была другая тяжесть.

Длинные волосы Пресвятой Девы свободно ниспадалина ее одеяние. Воспитанницам монастыря не дозволялосьвыставлять напоказ красоту своих волос. Под платком иливуалью прятала каждая женщина то, что, быть может, понравилось бы мужчине. А Мария не прятала. Дал ли ей на этопозволение Господь? Она ведь желала только Ему нравиться.

Катарина вздрогнула. Торжественное «Аминь» проплылои рассеялось меж колонн. Самые нетерпеливые девочки ужесгрудились у бокового портала, спеша пройти в трапезную –там в больших котлах дымился суп. Толпа увлекла Катаринуза собой. Выходя, она еще раз оглянулась: может быть,Пресвятая Дева шевельнется? Может, даст знак маленькойКатарине?

Но фигура Мадонны уже скрылась в тени.

* * *

Перед вечерней молитвой Катарина первая проскользнулав церковь. С бьющимся сердцем приблизилась она к колоннеи, привстав на цыпочки, заглянула Богоматери в лицо. Свет,льющийся из окна западного портала, освещал глаза ДевыМарии. Катарина силилась вспомнить слова, которые заранеезаготовила, а сейчас позабыла. Но в памяти всплыло только«Мать» и еще:

«Мати, как ты прекрасна.

Возьми Дитя свое, прекрасная Мати!

Радуйся Ему всегда, ты – лилия, ты – роза».

Катарина в молитвенном жесте подняла руки и попыталасьпрочесть ответ на каменном лице статуи. Внезапно чтототяжелое опустилось ей на плечо. Девочка вздрогнула.

– Как хорошо, что ты приносишь молитву нашей любимой госпоже! Знаешь ли ты продолжение этого стиха?

Катарина молча покачала головой.

«Да взлелеет твоя целомудренная рукаТело Новорожденного.

Напитай Его из своей груди.

Он нуждается в тебе в земной жизни своей».

Сестра Аделаида улыбнулась Катарине и скрылась нахорах.

– «Он нуждается в тебе в земной жизни Своей», – прошептала девочка, а затем повторила эти слова еще раз –уверенно и громко. И в это самое мгновение маленькойшкольнице почудилось, что владычица ей улыбнулась.

За спиной Катерины распахнулась дверь. В церковь сощебетом впорхнули питомицы монастыря. На хорах зашуршали платья монахинь. Началась вечерня.

* * *

– Катарина! Катарина! У кошки – котята! – Эльза иМаргарете вихрем промчались по огороду, схватилиподружку за передник и потянули за собой через монастырский двор.

В дальнем углу хлева сидела пятнистая чернобелая кошка.

Когда подруги приблизились, она тревожно замяукала. Севна корточки перед кошкойматерью, девочки попытались ееуспокоить. Но их громкие голоса еще больше испугалиживотное.

– Да замолчите вы! – прикрикнула Эльза на подружек.

Девочки затихли, ожидая, когда кошка займется своимголым слепым выводком.

– Какие маленькие!

– Их пока нельзя трогать!

– Как мы их назовем?

– Ну, сделали открытие? – раздался за спиной девочексмех молодого монастырского работника Йорга. В руке унего был мешок.

– А теперь посторонитесь, мне надо их забрать.

– Забрать? Куда?

Йорг громко фыркнул:

– В пруд, куда еще?

И, грубо отстранив онемевших девочек, склонился надкошачьим семейством. В одно мгновение кошка взлетеламолодому человеку на руки и расцарапала их до крови.

– Уу, проклятая тварь!

Выпустив когти, кошка изготовилась к новому прыжку.

– Ты не имеешь права их убивать! – закричала Катарина.

– Не имею права? – разинув рот, Йорг уставился надевочку. – Почему это – не имею права?

– Но ведь они... – Катарина взглядом попросила у Эльзыподдержки и совета, но та опустила голову.

– Нет, ты не должен этого делать! – крикнула Маргаретеи зарыдала. Катарина протянула руку к беспомощным мягкимкомочкам.

– А ну, брысь! – резким ударом ноги Йорг отшвырнулкошку к стене сарая. Оглушенная, она шлепнулась на солому.

Тем временем работник принялся запихивать в мешок по двакотенка сразу.

– Нет!

– Да! Вы что, хотите всех их выкормить?

И с этими словами он закинул шевелящийся мешок себеза спину, еще раз пнул подбежавшую кошку и поспешил вониз сарая. Девочки беспомощно смотрели на разоренное кошкино гнездо. Катарина глянула на кошку – та, тихо мяукая,крутилась у ее ног.

– Я бы лучше сражалась за своих детей! – заявила онаей с упреком.

– А я вообще не хочу иметь детей! – Маргарете вытерласлезы передником.

Девочки встали и медленно побрели по двору. На полпутиКатарина повернула назад:

– Я расскажу об этом Пречистой Деве!

И, сорвавшись с места, бросилась к церкви. Покачавголовой, Эльза посмотрела ей вслед.

Вбежав в храм, Катарина упала на колени к ногам ДевыМарии и заплакала:

– Он хочет их утопить. Помоги же, Пресвятая МатерьБожия, сделай так, чтобы они жили!

Южная сторона церкви лежала в тени. Статуя былахолодна, неподвижна, погружена в темноту.

– Сделай же чтонибудь, Пресвятая Дева! Я обещаю...

Я буду... я...

Катарине ничего не приходило на ум. Тогда она подняласьс колен и, ища совета и поддержки, оглянулась. В церквицарила глубокая тишина.

– Будь я матерью, я бы не допустила этого! – высказалаона Пречистой Деве и топнула ногой.

Мария попрежнему держалась прямо, чуть склонивголову.

* * *

– Катарина!

– Тсс!

– «Magnifikat...» – пели монахини.

– Катарина, ты знаешь? Элизабет выдадут замуж.

– Замуж?

Нарушительница порядка Эльза, получив тычок в спину,с задумчивым видом склонила голову.

«Anima mea dominum...»

Катарина смотрела на узкую спину Элизабет. Эта девочка (сейчас она стояла перед Катариной) ничем не выделялась среди подружек, разве что была на голову выше их.

«Замуж?» – подумала Катарина и попыталась представить, что же за этим кроется. Она вспомнила своих диких,необузданных братцев. Когданибудь они возьмут себе жен.

Завидовать этим женщинам или жалеть их, девочка не знала.

Вспомнились ей и служанки, с визгом убегавшие от работников. При этом они так высоко задирали юбки, что быловидно то место, откуда растут ноги. Во время ужина, накотором питомицы монастыря обязаны были молча вниматьчтице (правда, это удавалось девочкам не всегда, а сестраГертруда, очевидно, страдала тугоухостью), Катарина междудвумя ложками овощного супа поинтересовалась у Эльзы:

– Кто женится на Элизабет?

Ее подруга пожала плечами и покосилась в сторону столамонахинь:

– Точно не знаю. Вроде какойто граф фон Мансфельд.

Наверняка он не молод.

Девочки, отужинав первыми, отнесли свои тарелки накухню и поспешили на улицу, в теплый вечер позднего лета.

Во дворе им разрешалось разговаривать.

На улице громко перекликались работники и блеяли овцы.

Катарина и Эльза устроились в укромном уголке, подвыступающим навесом овечьего загона.

– Я знаю это от толстушки Анны. А она – от Гизелы...

– И никто не спросил Элизабет?

– Никто. Приглядиська к ней повнимательнее. У бедняжки такой вид, словно ее должны продать туркам. А ведьона станет графиней и будет носить красивые платья. Онасможет есть что захочет, ей не придется бесконечнопоститься, и служанки будут одевать ее по утрам...

– Ты и впрямь веришь в такое?

Эльза промолчала. На самом деле она тоже не очень хорошо представляла, что значит быть замужем.

– Думаю, это прекрасно, – наконец проговорила она снажимом.

– Не знаю... – протянула Катарина.

Недели две спустя, когда груженные продовольствиемподводы, гремя по булыжнику, потянулись нескончаемойвереницей в монастырь (забота о пропитании благочестивыхмонахинь входила в обязанности окрестных крестьян), вворота обители въехала узкая карета и начала с трудом прокладывать себе дорогу меж запрудившими двор повозками,животными и людьми. Затем из экипажа с важным видомвыскочил посыльный и, растолкав любопытных крестьянок,поспешил в резиденцию настоятельницы.

На этот раз даже рассекающая со свистом воздух указкасестры Аделаиды не в силах была заставить девочек оторватьвзгляды от окон и дверей. С открытыми ртами взирали онина поджарых коней и незнакомый герб, с великим усердиемнарисованный на дверцах кареты. Украдкой поглядывали ина побледневшую Элизабет.

Один из слуг материнастоятельницы стремительно пересек двор и, войдя в класс, чтото прошептал на ухо сестреАделаиде.

Та положила указку на пюпитр и крикнула:

– Элизабет!

Девушка покорно отвернулась от окна, подошла к монахине и склонила голову. На мгновение наставницавозложила руки на голову ученицы. Губы женщины дрожали.

Затем сестра Аделаида отвернулась, и Элизабет последовалаза слугой материнастоятельницы. Немного погодя онапоявилась во дворе закутанная, несмотря на летнее тепло, всветлую накидку. Работник, несший за девушкой узел, помогей сесть в карету. Элизабет ни разу не оглянулась. Каретаразвернулась и, оставив во дворе облако пыли, исчезла заворотами.

– Займите свои места, – приказала сестра Аделаиданеобычно мягким голосом.

Во время вечерней службы Катарина сложила руки и смольбой глянула на статую Девы Марии:

– Пресвятая Дева, сохрани Элизабет от всякого зла,которое ей может принести замужество.

И почувствовала, как по спине пробежал озноб.

«Supplizes Te rogamus omnipotentes deus...»

«Смиренно просим мы Тебя, Всемогущий Боже...»

* * *

Миновал День всех святых5; ветер швырял в окна снег сдождем. Девочки, дрожа от холода и кутаясь в тонкиенакидки, склонились над книгами. Покрасневшие пальчикис трудом удерживали перья. Все медленнее складывалисьбуквы в слова, все чаще нарушали тишину чихание и кашель.

«Miseratio hominis cirka proximum...»

«Сострадай, человече, ближнему своему...»

Зима в этом году пришла рано...

Маргарете, сидевшая рядом с Катариной, отложила всторону перо и зашлась в мучительном кашле.

Катарина с тревогой обернулась к ней.

– Продолжайте писать! – приказала сестра Аделаида.

«Misericordia autem dei...»

Маргарете хотела писать. Но не могла. Она тяжелодышала.

– Ступай в спальню и ляг, – разрешила монахиня.

Девочка начала приподниматься с места и вдруг зашаталась.

– Катарина, проводи ее!

Катарина крепко взяла подругу за руку. Идти пришлосьмедленно, елееле переставляя ноги. Рука Маргарете пылалаот жара и дрожала. За окном угасал день. Припозднившаясякрестьянская повозка с грохотом выезжала из монастырскихворот.

В спальне Маргарете, как подкошенная, рухнула накровать и застонала. Катарина в растерянности топталасьрядом.

– Мне холодно!

– Подожди, я укрою тебя одеялами. – Катарина быларада хоть чтото сделать для подруги. Она быстро сдернулаодеяла с соседних кроватей. Однако как только она приняласьукрывать Маргарете, та вдруг громко закричала:

– Воды! Дай мне воды!

Катарина бросилась к колодцу, затем, тяжело дыша,вернулась в спальню и поднесла кружку к губам больной.

Маргарете трясло мелкой дрожью. Капли стекали по подбородку девочки, падали на одеяло. Выпив всю кружку, онавздохнула и откинулась на подушку.

В спальне совсем стемнело. Со страхом всматриваласьКатарина в кромешный заоконный мрак.

– Катарина! – Маргарете протянула к ней руки: –Останься со мной!

– Конечно, останусь. Как же иначе. Не бойся.

Хотя от холода у Катарины зуб на зуб не попадал, она неотошла от постели подруги. Маргарете, казалось, заснула.

Приглашая к вечерне, ударил колокол. Катарина слышала,как воспитанницы монастыря, направляясь к церкви,пересекли двор; губы девочки зашевелились, нашептываяслова псалма:

– Domine, probasti me et cognovisti… Испытываешь Тысердце мое, Господи...

Наконец вечерня закончилась, двор заполнился голосамимонахинь и воспитанниц; немного погодя Катарина увиделана стене отблеск лампы. К постели больной приблизилисьсестры Аделаида и Гертруда, их сопровождала какаято незнакомая монахиня. За спинами женщин маячили снедаемыелюбопытством школьницы, однако сестра Аделаида быстропрогнала девочек ужинать.

– Хорошо, Катарина, что ты осталась с подругой, – заговорила незнакомка тихим приветливым голосом. У нее былосветлое лицо и добрые, лучистые глаза. – Я Магдалена фонБора, сестра твоего отца. – С этими словами она подалаплемяннице руку, а затем склонилась над больной.

С удивлением всматривалась Катарина в тетю, о существовании которой даже и не догадывалась. И тут на девочкунахлынули какието смутные воспоминания: отец тяжеловышагивает по комнате... Она сидит у камина... Ктотозадает вопросы.

– Моя сестра Магдалена, – говорит отец, – тоже в десять лет ушла в монастырь...

Тем временем тетя Магдалена пощупала пульс больнойдевочки, положила руку на ее пылающий лоб и сказала:

– Я приготовлю травяной настой.

Маргарете с надеждой вскинула на нее глаза и опятьзашлась в кашле.

– Пойдем со мной, Катарина!

Сестра Гертруда взяла лампу и присела у постели больной.

А Катарина, спотыкаясь, побрела по темному двору засестрой Магдаленой. Снежные хлопья летели девочке влицо.

Немного погодя они оказались перед маленькой дверью.

Магдалена отомкнула ее и вошла внутрь. Катарина бояласьвздохнуть. Не осмеливалась она и переступить порог. Кроменеясной тени монахини, девочка в черноте помещения ничегоне различала. Почувствовав, что ее маленькая спутницамедлит, Магдалена обернулась:

– Заходи, не бойся! Дверь не закрывай, тебе скоро возвращаться.

Еще несколько шагов, и они очутились в зале со сводчатым потолком. В воздухе витали странные запахи. Привычным движением Магдалена выудила из темноты лампу и зажгла ее; комната озарилась слабым светом. Связки сушеныхрастений и трав висели на стене и лежали на полках. На столемеж стеклянных склянок с семенами и листьями Катариназаметила большую раскрытую книгу с подробнейшими рисунками растений.

– Это аптека, Катарина, – пояснила монахиня. – Сестра аптекарша приготавливает здесь лекарства для больных.

Она поставила лампу в угол и зазвенела склянками. Катарина осталась стоять в темноте. В маленькой печке потрескивал огонь. Магдалена вскипятила воду и заварилатравы. Девочка глубоко втянула в себя воздух – по комнатушке поплыл густой приятный аромат.

– Нельзя ли принести Маргарете сюда? – спросила онатихо.

– Нет, Катарина, здесь могут лечиться только принявшиепостриг сестры. Мирянам сюда вход воспрещен. О девочкепозаботится сестра Аделаида. Отнеси ей этот кувшин, –ответила женщина, а затем добавила: – Я провожу тебя додверей.

Катарина обеими руками взяла кувшин с пряным настоеми поспешила за монахиней. На пороге Магдалена обернулась:

– Дальше найдешь дорогу сама!

Дверь захлопнулась. Катарина продвигалась вперед,осторожно ступая в темноте. Свет лампы в окне спальни указывал ей дорогу. Когда Катарина приблизилась к постелиМаргарете, сестра Аделаида молча ей кивнула. Медленно ибережно напоили они больную целебным снадобьем.

Маргарете кашляла всю ночь. Утром сквозь серые облакаробко просочились солнечные лучи. Больная мелкими,неуверенными шажками приблизилась к окну. Катаринеразрешили остаться при ней.

В полдень слегла Анна. Два часа спустя – Вероника.

Катарина металась от одной кровати к другой. Опять позвалисестру Магдалену. Стоя у изголовья Маргарете, она печальнопокачала головой.

Маргарете начала кашлять кровью. Монахини отнеслиее в маленькую комнатку – там в камине был разожженогонь. Позвали священника. Маргарете вся горела. ПатерБернар причастил ее. Проснувшись утром, Катарина услышала шепот девочек:

– Маргарете умерла.

Сестры надели на покойную белое платье, а Катаринапринесла несколько астр, еще цветших у монастырскойстены. Из них она сплела венок и сунула его под сложенныена груди руки подруги.

Два работника отнесли усопшую в церковь, и хор монахинь затянул заупокойную мессу:

– De necessitatibus meis eripe me, domine… От страстеймоих избави меня, Господи, призри на несчастье и горе мое...

* * *

В промерзшей земле рядом с могилой Маргаретемонастырские работники выдолбили еще пять могил.

Прошла зима. Теперь на холмах цвели ландыши, теплыйветер веял над Божией пашней, и птицы насвистывали своивесенние песни.

Во время поста монашенки не пели песен. Меж тем надеревьях налились почки. На Пасху повсюду проклюнуласьмолодая зелень, и школьницы вместе с монахинями, готовяськ празднику Пятидесятницы6, украшали зелеными веточкамицерковь и алтари.

Сестра Аделаида надзирала за девочками. После ужинаона подозвала Катарину.

– Пойдемка в пошивочную за новой одеждой.

Пока монахиня подбирала ей платье, девочка недоуменнооглядела себя с ног до головы и наконец спросила:

– Для чего оно мне? Староето я не порвала?

Сестра Аделаида метнула на воспитанницу подозрительный взгляд:

– Не порвала, просто оно тебе уже мало. И смотри, неиспачкай постель. Вот тебе несколько чистых тряпок,подложи под себя. Если замараешь, постирай...

Катарина взяла тряпки и показала их Эльзе:

– Объясни, зачем мне класть поверх простыни тряпки?

– Чтобы постель не испачкать.

– Я же не ребенок, постель не пачкаю.

– С женщинами это тоже происходит, – ответила Эльза.

Вечером, раздевшись в темноте и аккуратно сложив рядомс кроватью новое платье и передник, Катарина ощупала себяи испугалась: она округлилась.

– Эльза...

– Что?

– Эльза, ты тоже потолстела?

– С чего это ты взяла?

– Ну я хочу сказать – грудь стала больше?

– Конечно, это приходит с возрастом.

– Но только у женщин?

– Да, только у женщин.

Эльза громко зевнула и повернулась на другой бок.

Катарина в замешательстве уставилась в темноту. Она подумала о Деве Марии и тут внезапно вспомнила одно изображение Пречистой – там, дома, в деревенской церкви,рядом с имением отца.

Святое Дитя лежало на руках Матери и пило молоко изее груди.

Катарина хотела было спросить подружку, пользоваласьли Дева Мария чистыми постельными тряпочками, но Эльзауже мирно посапывала во сне...

Ночью Катарине приснилась Элизабет. Как и Богоматерь, она держала ребенка у груди и выглядела очень счастливой.

Утром, на молитве, девочка украдкой глянула на статуюМадонны, но обратиться к Деве Марии с вопросом, мучавшим ее ночью, не осмелилась.

* * *

Катарина протянула золотую нить сквозь ткань и приготовилась сделать следующий стежок. Она сидела на скамьерядом с Авэ и Анной и вышивала покров для алтаря. Напротивоположном конце помещения склонились надпростенькой вышивкой сестра Аделаида и младшие девочки.

– Ты уже слышала о сестре Гертруде?

– Что именно?

– Ей запретили вести уроки.

Катарина так и подскочила.

– Почему?

– Такое ей наказание.

– Откуда ты знаешь?

– Работайте молча! – прикрикнула на девочек наставница.

Подружки склонили головы над вышивкой. Однако новыестежки Катарине не давались. Она с завистью смотрела наловкие руки Авэ, которые двигались быстро и точно.

Собственные пальцы казались ей неуклюжими, слишкомтолстыми для такой тонкой нити. Катарина уронила иглу наколени и посмотрела в окно. Ах, если бы можно было пойтив сад! Но за окном нудно моросил дождь. Капли ударялисьо камень подоконника и со звоном разбивались, падаявовнутрь. Промозглый воздух заставлял Катарину зябкоежиться, а ведь на дворе стояло лето – приближалась жатва.

Сестра Аделаида подошла взглянуть на работу старшихдевочек. Катарина поспешно схватила иголку, сжала губы ивзялась за вышивку.

– Слишком длинные стежки, да и промежутки междуними великоваты! Делай стежки поменьше! Конечно, на этотратишь больше времени. У тебя нет терпения, Катарина.

«Если бы светило солнышко, – думала меж тем девочка, – я могла бы пропалывать грядки».

– Это святая работа, – объяснила сестра Аделаида тремстаршим воспитанницам. – За нее надо браться с молитвойи псалмами.

«Psalite domino – qui ascendit super caelos caelorum...»

«Пойте псалмы Господу,К небесам небес восходящему...»

И Анна послушно продолжила:

– ...Ad orientem, alleluja. ...От Него же начало быть.

Аллилуйя.

Когда сестра Аделаида вернулась на свое место, Аннаспросила:

– Быть может, сестра Гертруда проявила непослушание?..

– Я такого и представить не могу, – прошептала Авэ.

– Псалмы можно петь и громче! – крикнула им сестраАделаида.

«Ascendit deus in jubilatione...»

«Вознесся Он в славе Своей, при звуке труб и орудиймузыкальных...»

– Ей запрещено покидать монастырь и приказано выполнять самую грязную работу.

– Откуда ты все знаешь? – горячо зашептала Катарина.

Анна лишь многозначительно покачала головой.

– Да всякое говорят, – она сжала тонкие губы и добавила с таинственным видом: – В конце концов, это очень строгий орден. Это монастырь сестерцистерцианок!7Девочки опять тихонько затянули псалом; Катарина молчала. Она вслушивалась в шум дождя за стеной и с жалостьюв сердце думала о сестре Гертруде. Да, те черные монахини изБрены не были такими строгими. Они частенько смеялись,порой даже очень громко. Монастырь их располагался вцентре города – не так, как затерявшийся среди полей Мариентрон8.

По утрам монахини открывали ворота монастырской школы, и шумные ватаги детей с близлежащих патрицианскихулиц спешили на занятия. Стены школы были забраныдеревянными панелями, а на сиденьях лежали подушки.

Здесь же... здесь все из камня. Из холодного камня. Рукадевочки скользнула по колонне, возле которой она сидела.

Над головой – стрельчатый свод, без лепнины и украшений.

– Не это наша родина, – сказала однажды сестра Гертруда, – потомуто отец Бернар9 и приказал возводитьздания из холодного серого камня. – Но на небе вас ждетмногоцветие красок... – И лицо монахини озарилосьрадостью.

Катарина убрала руку с колонны и подняла вышивку сколен.

Сестра Гертруда права. Родина не здесь. Не было родиныи у Катарины фон Бора. Катарине назначено ждать, покаГосподь откроет ей небеса. А там, там встретит ее мать, срадостью протянет она к дочери руки: «Иди, иди, моямаленькая Катарина, иди ко мне!» Мама, само собой, оченьпохожа на Деву Марию: у нее такие же густые, свободнопадающие на плечи волосы и широкая накидка...

Услышав протяжный вздох Катарины, Авэ тихонькопрыснула:

– Недалеко же ты ушла в своей работе, фрейлейн фонБора!

– Ах, это не для меня. – Катарина дернула за тугую золотую нить, и та перекрутилась. Колокола уже звали к полуденной службе, а девочка все еще сидела над этим узлом,тщетно пытаясь его распутать.

– Завтра утром можешь помочь в прачечной, – сказалауходя сестра Аделаида. Катарина с облегчением выдохнула.

* * *

Наконецто наступили солнечные дни! Работники повезлис полей сено; каменные стены монастыря плавились от жары.

В один из этих знойных дней перед зданием монастырскойшколы Катарину поджидала сестра Аделаида.

– Благочестивая матьнастоятельница хочет с тобой поговорить, – сказала она и испытующе оглядела девочку.

Катарина только что вернулась с огорода – подол платьяподоткнут, рукава высоко закатаны. Загорелые до чернотыруки, чумазое лицо. После вечерней молитвы Катарина опятьпошла на огород – надо было закончить прополку бобов. Ктому же в такой теплый день не хотелось возвращаться впомещение слишком рано. Вишневые деревья были усыпаныкрасными ягодами, воздух благоухал цветами.

– Надень чистый передник и умой лицо и руки! – сказала сестра Аделаида и, укоризненно покачав головой, ушла.

Катарина побежала к колодцу. Девочка вытянула полноеведро наверх и когда склонилась над колодцем, неожиданноувидела в зеркале воды загорелое приветливое лицо. Лицоэто не было лицом большеглазой и полнощекой девочки. Скорее – совсем юной девушки, высокоскулой, с внимательнымиглазами и маленьким ртом. Испуганная, Катарина не моглаоторвать взгляд от своего отражения. Рука дрогнула, водаиз ведра пролилась, и отражение исказилось. Катарина снялаведро с крючка и поставила его на скамью.

Пока девочка дожидалась матьнастоятельницу, в приемной наступили сумерки; сквозь толстые оконные стекла вкомнату проникал только жидкий вечерний свет. Слуга госпожи, или домины10, как монашенки часто называли своюнастоятельницу, принес лампу и поставил ее на черный стол.

Наконец вошла аббатиса:

– Садись, Катарина.

В руках настоятельницы было письмо – она положилаего в желтый круг света, отбрасываемый лампой, разгладила.

– Катарина, я получила известие: твой дорогой отец, преисполненный благодати святой церкви, скончался. Твойстарший брат Ганс унаследовал имение, которое он и поделитмежду братьями...

Катарина молча сидела на стуле. Она смотрела на бумагу,на печать, на подпись Ганса. И ей привиделась липа во двореродного дома, тяжелая резная дверь столовой. Как наяву,девочка услышала крики братьев и голос отца, ведущего изконюшни лошадь...

Поле долгой паузы аббатиса продолжила:

– Твой отец привел тебя к нам десятилетней. Теперь тебечетырнадцать. Он хотел, чтобы ты посвятила жизнь Господуи благочестивой молитве...

Катарина воспринимала слова настоятельницы лишькраем сознания, как шорох листьев в саду. Ей вдруг вспомнилась маленькая дверь в стене монастыря, порог которойона однажды переступила вслед за тетей Магдаленой, монастырская церковь (девочка уже давно не связывала ее с небом), решетка хора, звучащее под высокими сводами пениемонахинь.

– Ты слышишь меня, Катарина?

– Да... Нет... Я растерялась. Простите меня, благочестивая мать!

Внезапно выражение лица аббатисы изменилось. Онапорывисто схватила руки Катарины и крепко, сочувственноих стиснула.

– Послушай меня, дитя. Я кузина твоей милой матери,умершей до того, как ты выговорила первое слово. Твой отецпросто не знал, что с тобой делать. У тебя нет никого там,снаружи, в том мире. И ты бедна. Никакой другой монастырьне примет тебя, если ты не принесешь в дар мешок гульденов,деревеньку или, на худой конец, клочок земли. Я желаю тебетолько хорошего.

– Знаю, – Катарина склонилась над руками аббатисы ипоцеловала их. – Вы так добры ко мне.

Аббатиса откинулась на спинку стула и свернула письмотрубочкой у себя на коленях.

– Итак, с завтрашнего дня ты поселишься в доме святых сестер. Ты изучишь правила святого Бенедикта11,постановления святого Бернара и будешь выполнять всеуказания сестер, как это подобает послушнице – будущеймонахине.

– Да, благочестивая мать.

– Ну что ж, ступай.

Как и в тот день, когда отец привел ее сюда, Катаринанеуклюже сбежала вниз по лестнице. Стрелой пролетела через двор и бросилась в спальню. Девочки сидели на кроватях,дожидаясь, когда колокол возвестит о ночной службе.

Катарина уселась в сторонке и прислушалась к разговору.

Эльзы уже не было среди девочек. За пару недель до этогоона и сестры Маргарете и Авэ покинули школу и исчезли завысоким порталом большого монастырского здания.

– Почему ты такая тихая? – поинтересовалась Лена,прибывшая в Мариентрон недавно, за день до Пятидесятницы.

– Завтра меня переводят в монастырь, – сказала Катарина скорее для себя самой, чем для других. Девочки уставились на нее с открытыми ртами.

– Завтра?

Утром следующего дня Катарина взбила свой соломенныйтюфяк и постелила свежую простынь. После молитвы школьницы проследовали за сестрой Аделаидой на занятия, а Катарина направилась по залитому солнцем двору к зданиюцерковного конвента, которое примыкало к южной стенемонастыря. Работники, несшие на плечах тяпки и грабли,встречали ее ухмылками и гримасами:

– Гляньтека, благочестивая фрейлейн тоже спешит наработу.

Катарина шла потупившись. Меж грубо обработанныхбулыжников пробивалась трава. Большой черный жукпрополз возле ног девочки, она оглянулась на здание школы,на конюшню, стоявшую против него. И увидела, как по тусторону глухой монастырской стены, трепеща крыльями,поднялся в небо жаворонок и запел свою радостную песню.

Перед порталом конвента Катарина остановилась ипостучала. Пожилая монахиня, недовольно бурча, отвориладверь и впустила девочку. Из яркого света летнего утраКатарина шагнула в полумрак высоких монастырских сводов.

Она слышала, как за ее спиной задвинулся тяжелый засов иповернулся в замке ключ. Привратница молча обошла Катарину и лишь затем махнула ей рукой. Низко склонив голову,девочка поднялась за своей провожатой по узкой деревянной лестнице.

* * *

– Благословите меня, святой отец, ибо я согрешила. –Катарина преклонила колени на жесткой скамье и спряталалицо в ладони.

– Говори, дочь моя! Ты молилась без должного прилежания?

– Думаю, я плохо молилась, слишком быстро и бездумно.

– Почему? Разве ты не знаешь, что аббат Балтазаркритиковал вас за небрежные молитвы и пение? Ваши молитвы не только не восхваляют Величайшего, они – как вонь.

Отчего ты не молишься медленно и ритмично, как тоготребуют правила?12– Я всегда так голодна, ваше преподобие.

– Голодна? Тебе следует утолять духовный голод! Что посравнению с ним голод плоти? А ведь пост еще и не начинался. Ну что ж, помимо обычных молитв, десять раз прочти«Тебя славлю, Величайший» и постись завтра целый день.

– Да, ваше преподобие, – Катарина дрожала.

– Что у тебя еще на душе? Исследуй совесть свою! Былиу тебя греховные мысли?

– Я не знаю, что это, ваше преподобие, – язык Катаринызаплетался.

– Невинное дитя, – пробормотал священник и поднялглаза к небу. – Господь сохранит тебя в невинности твоей.

Говори дальше!

– Каюсь в ненужных, тщетных словах своих.

– Не умеете вы, женщины, молчать! Прав был отецБернар, не желая возлагать на монахинь обязанности наши!

С кем ты обменивалась пустыми словами?

– С Эльзой... на прогулке...

– Целую неделю не будешь вообще с ней разговаривать.

Ваша дружба, как дошло до ушей моих, многих раздражает.

Невесты Христовы все в одинаковом достоинстве и красепредстоят перед Господом своим. Так и вы не делайте различий между собою. Вы все – сестры.

– Но Эльзу подвергли такому тяжкому наказанию... Онадолжна была чистить отхожие места лишь потому, что опоздалана полуденную молитву, а ведь ей надо было еще и...

– Осмеливаешься возражать? Разве ты не знаешь: твойдолг, как и твоей сестры Эльзы, – покорность? Вспомнислова псалмопевца: «Уничижая меня, ты величаешь меня».

Таким образом сестра твоя возвеличилась. У тебя еще естьчто сказать мне?

У Катарины ныли колени. Слезы капали на руки, лицогорело.

– Не знаю, ваше преподобие.

– Никогда не забывай: молчи и молись! Misereatur tuiomnipotentes deus... Боже Всемогущий да сжалится надтобой. Да простит Он грехи твои и приведет тебя к вечнойжизни. Аминь.

Катарина поднялась с колен. Бесшумно ступая босыминогами по холодному каменному полу, она прошла изисповедальни в церковный хор. Девочка не осмеливаласьподнять глаза вверх, к свету в окнах, к чистым линиямстрельчатых сводов, к кресту, под которым, простирая к нейруки, стояла Дева Мария. Всю эту красоту сотворили длячистых душ, она же согрешила.

Навстречу Катарине шла Маргарете, родная сестраАвэ. Понурившись, не поднимая глаз, проскользнула онав исповедальню. Катарина меж тем, пройдя через дверцув северной стене, проследовала по внутренней галерее водвор.

Тяжел и сладок был воздух летнего вечера. Катаринавыпрямилась, как полагалось монахине, и спрятала руки вширокие рукава платья. Затем, глубоко вздохнув, пошла, какучила сестра Аделаида, медленно и размеренно, читая просебя «Тебя славлю, Величайший».

«Te deum laudamus, Te dominum confitemur...»

В крытой галерее, обвив ее колонны, цвели розы. Катарина остановилась. Одна роза раскрыла лепестки, обнажаясвою серединку. Из цветка доносилось гудение пчелы.

«Te aeternem patrem omnis terra veneratur!..»

«Тебе, Вечный Отец, все творения земные славувоздают...»

Внезапно рядом с Катериной возникла белая фигура.

– Тетя Лена!

Магдалена фон Бора приложила палец к губам. Вместеони медленным шагом прошли внутренним монастырскимсадом, обнесенным высокой стеной. Лишь одна узкая дверьвела во двор. На ней висел большой железный замок.

– По моей просьбе благочестивая мать дозволила тебепомогать мне в саду.

Катарина обернулась и порывисто обняла монахиню.

– Тихо, дитя мое, тихо.

Магдалена осторожно высвободилась из объятия. Онаулыбалась:

– Если нам понадобится помощница, возьмем Эльзу.

– О, тетя Лена!

– Для тебя я сестра Магдалена, дитя мое.

– Да, да, все что ты хочешь. Покажи мне скорее целебныетравы. Объясни их действие.

В мягком свете полуденного солнца две белые фигурыбеззвучно двигались между грядок. Магдалена то и делосклонялась над растениями и показывала их Катарине.

– Петрушку ты, конечно, знаешь. А вот это полынь, онапомогает при болях в желудке. Травка эта не растет напойменных лугах, но нам без нее не обойтись. Ты узнаешьполынь по высокому прямому стеблю с множествоммаленьких трехдольных листочков...

Зазвенел колокол, призывая к вечерней молитве. Тетя иплемянница покинули сад, умылись и вместе с другими обитательницами монастыря молча поднялись на хоры. ПодошлаЭльза и стала рядом. Лицо ее было бледным, глаза – заплаканными. Губы Катарины дрогнули, слова рвались наружу,она едва сдерживалась. Чуть высунув ладошку из длинногорукава, Катарина легонько погладила подругу по руке. И послала ей быстрый взгляд...

«Об этом я промолчу на исповеди», – решила девочка.

Прошло лето. Из полумрака крытой галереи Катариначастенько следила глазами за большими стаями птиц, потянувшимися на юг. Она слышала приглушенное толстымимонастырскими стенами громыхание телег – это окрестныежители свозили в обитель урожай. Их ругань и резкие голосагрубо вторгались в молитвенную тишину монастыря.

Вот и скотину пригнали в хлев с заливных лугов, и лошадейзаперли в конюшне.

По утрам туман поднимался с лугов и растекался над широкой долиной. Пусто и тихо стало во дворе. Монахинидрожали по ночам на своих соломенных тюфяках. В темнотепели они утреннюю молитву, в темноте выходили и навечерню.

«Nunc dimittis servus tuum, domine. Secundum verbum tuumin pace...»

«Ныне отпущаеши, Господи, раба твоего с миром,по обетованию Твоему...»

Начался пост, и послушницы, готовящиеся к принятиювечного обета, вновь и вновь трясущимися губами на вопрос:

«Хотите ли вы посвятить свою жизнь Небесному Жениху ислужить Ему в верности, послушании, целомудрии, пока Онне приведет вас к вечной славе Своей?» – отвечали «Да!».

Они отвечали так даже тогда, когда едва стояли на ногахпосле бесконечных постов и ночных бдений.

Каждый день был тяжел и приносил все новые испытания;послушницы едва могли взглянуть друг на друга, но Катаринапользовалась даже этим коротким мигом, чтобы нежнопогладить Эльзу по руке. Подруги не разговаривали, как ими было велено, но они все видели, замечали, чувствовали другдруга.

К тому времени, когда наконецто пришла весна и последолгого поста с церковных хоров прозвучало торжественное«Аллилуйя!», Катарина стала совсем худой и бледной. Скулырезко обозначились на лице, глаза горели. Раз за разом задавали ей один тот же вопрос, и она раз за разом отвечала, какпредписывало правило: «Да, я хочу».

Но она произносила эти слова почти бессознательно. Воснах и мечтах видела себя Катарина стоящей перед небеснымивратами, и дивные гармоничные звуки наполняли все еесущество.

Той осенью настоятельница решила, что вслед за Маргарете и Авэ фон Шенфельд обет Господу принесет Катаринафон Бора.

Готовясь к этому великому дню, девушка постилась имолилась.

Звонили во все колокола. Восточные ворота монастырской церкви были залиты солнечным светом.

«Прими меня в пажити свои, Господи мой, по обетованиютвоему, и я буду жить; не остави меня в крушении надеждмоих».

Сестры затянули хвалебную песнь, и Катарина, чувствуяголовокружение, поднялась с холодного каменного пола.

Свадебная монашеская фата давила на ее коротко стриженную голову. Девушка едва держалась на ногах.

Однако она помнила, что следует делать дальше; без колебаний шагнула Катарина вперед и упала на колени передстулом материнастоятельницы.

«Tibi omnes angeli,Tibi caeli et universae potestates...»

Маргарете фон Гаубитц наклонилась и осторожно поднялалежавшую девушку. Катарина глянула ей в лицо и быласогрета ответным взглядом, полным сострадания и любви.

Тем взглядом, что однажды уже утешил ее.

«Tibi cherubim et seraphimIncessabili voce proclamant:

Sanctus, sanctus, sanctusdominus deus Sabaoth».

Шатаясь, Катарина встала и опять упала на колени передпомощницей материнастоятельницы.

Рука этой женщины была груба, лицо – бесстрастно.

«Тебе все ангелы славу поют,Тебе – небеса, Тебе – всевластие...»

Рядом помощницей настоятельницы сидела Элизабет,старшая монахиня. Руки ее дрожали, в них не было силы.

«И херувимы, и серафимы беспрестанно славят Тебя:

свят, свят, свят Господь небесного воинства!»

Катарина, с трудом переставляя ноги, идет от одноймонахини к другой. Молитва молитв «Te Deum» отзвучалапод сводами, и канторша начала псалом. Катарину поднялис колен, но она пять рухнула на каменные плиты. Последнеймонашенкой, перед которой она преклонила колени, была Авэфон Шенфельд. Катарина ощутила нежное рукопожатие иуслышала тихий шепот, слетевший с губ подруги. Лишь тогдаона смогла занять место на хорах среди Христовых невест.

С этого мгновения – как одна из них. И сестры вновь затянули хвалебную песнь Всевышнему.

«Это моя свадьба», – думала Катарина. Она пробовалаподпевать сестрам, но это ей давалось с трудом. Девушкабыла в полубессознательном состоянии от усталости, и ейчудилось, будто своды церковного хора простираются донебес...

Наконец пение смолкло. Матьнастоятельница произнесла благословение. Магдалена подошла к Катерине, чтобы ее поддержать. Молча проследовали монахини в трапезную. Обед был праздничным: дичь и пироги. Катарина струдом проглотила кусочек хлеба и суп. Аббатиса с улыбкойпротянула ей кубок с вином.

Радуясь тому, что она может посвятить отдыху целый час,Катарина рухнула на ложе.

Она хотела остаться наедине со своим Небесным Женихом, Которому открылась в сокровенной молитве. Новместо ожидаемой великой радости девушка внезапнопочувствовала печаль.

– Никогда не стану я достойной Тебя, Господь ИисусХристос, – прошептала она. И погрузилась в короткий сон.

* * *

Полукруглые арки церковного купола уходили вверх и,там сходясь, образовывали сводчатую цепь, у которой,казалось, не было ни начала, ни конца. Катарина спинойчувствовала холод камня и была благодарна ему за основательность и прочность. Гдето хлопнула дверь. Девушканапрягала слух. По проходу шли две монахини. Пропускаяих, Катарина отступила в сторону, но Магдалена фон Бора,коротко глянув на нее, кивком приказала следовать за ней.

К их маленькой процессии присоединились монахини,находившиеся до того в другой части храма. Некоторые нашептывали молитвы.

Вместе они поднялись по узкой лестнице в отапливаемоепомещение церкви. Огонь в камине еще не был разожжен.

На тщательно прибранной кровати посреди зала лежаласестра Гертруда.

Над ней, держа в руках сосуд с елеем для помазания, возвышался патер Бонифаций. Катарина забилась в угол. Всебольше монахинь входило в комнату. Было тесно.

Аббатиса держала руку умирающей в своей руке. ПатерБонифаций, бормотавший молитвы, внезапно возвысилголос:

– Признаешь ли ты себя грешницей? Признаешь ли, чтожила не по истине, не так, как хотел Создатель?

Еле слышно умирающая выдохнула:

– Да.

– Каешься ли ты в грехах своих?

– Да.

– Готова ли ты ступить на путь истинный, если Господьдарует тебе новую жизнь?

– Да.

– Повторяй за мной!

В глубочайшей тишине, делая длинные паузы междусловами, сестра Гертруда (обессиленная, она с трудом дышала) помолилась в последний раз.

– Если ктолибо поступил со мной не по правде, если япоступила с кемлибо не по правде, все – и правду и неправду – я передаю в Твои руки, Господи, Кому я обязана жизньюсвоей...

Тихий хрип загасил окончание фразы. Священник перекрестился.

Услышав вздох старшей монахини, матьнастоятельницанаградила ее строгим взглядом. Молча, без движения, безслез сидели сестры у постели умершей до тех пор, пока колокол не призвал их к молитве.

После ночной службы Катарина сидела на своей кровати,уставившись в темноту. «Мир там многоцветен... Там выувидите цветы и краски...» – словно наяву услышала онаголос Гертруды и сглотнула слезы.

«Краски, разноцветье, – подумала девушка, – там будутдивные краски и мягкая удобная одежда, и пение ангелов...»

Она не сумела сдержать слез. Ах, если б можно быловслед за сестрой Гертрудой уйти в райские кущи!

Но она попрежнему сидела в темноте, из которой выползал сырой холод, слушала, как монахини укладываютсяспать, слушала дыхание соседок по спальне, шум дождя наулице, капли которого разбивались о каменные стены и стекали на землю. В эту землю скоро положат и тело Гертруды.

Горсткой праха был человек и в прах он снова...

«...Inqietum est cor nostrum donec requescat in te...»

«...Беспокоится сердце наше, пока не успокоится в Тебе...»

Еще долго молилась Катарина в ночной темноте.

* * *

– Катарина, вставай! – раздался настойчивый шепот.

Эльза дергала подругу за свисающую с кровати руку.

– Я так устала...

– Пора. Колокол звенит. Ты что, собираешься спать вчас воскресения Господа нашего?

Катарина застонала. Ее бил озноб. С трудом подняласьона с кровати, и Эльза набросила ей на плечи накидку. Стоялаглубокая ночь. Поблескивая, в окна заглядывали холодныезвезды. Катарина шла, опираясь на руку подруги. Молчаприсоединились они к монахиням, скользящим по коридору,точно тени. Спустившись по лестнице, девушки очутились впомещении церковного хора. Сегодня подруги пришли последними. Все стулья были заняты. Ощупью нашла Катаринасвое место. Никого она не узнавала, но чувствовала, как,дрожа от холода, дышат сидящие рядом монахини. Однакашляла в платок, другая тихонько сморкалась.

«...А solus ortu usque ad occasum».

«От начала солнца и до исчезновения его».

Слабые голоса гасли под гулкими церковными сводами.

У Катарины начинался жар, сознание помутилось. Она беспомощно склонилась набок. Ктото крепко ухватил ее загорячие руки. Петь она уже не могла, а только пробормотала:

«Аминь» – и, обессиленная, откинулась на спинку стула.

По окончании песнопения Авэ и Эльза помогли Катаринедобраться до постели. От еды девушка отказалась. Послетрапезы настоятельница велела перевести больную в теплуюкомнату. Магдалена осталась с ней. Катарина металась вбреду. Она звала маленькую собачку, с которой играла вродном доме в Липпендорфе. Но никто не знал, кого онаимеет в виду.

Потом заговорила с матерью, привидевшейся ей молодойи полной сил. В минуту кризиса вдруг отчетливо произнесла:

«Мать Мария, посмотри на моих детей, на многих детеймоих...»

Когда настоятельнице рассказали, что говорила в бредуКатарина, та озабоченно покачала головой.

Через неделю жар спал и Катарина смогла приподняться.

В камине, потрескивая, горел огонь. За окном белели запорошенные снегом крыши. Девушка со вздохом откинуласьна подушки. Ее любимый огород все еще погребен подснегом. Незачем вставать...

Немного погодя слуха больной коснулся звук шаговмонахинь, идущих на молитву. И тут чтото отозвалось в еедуше. И в медленно густеющих сумерках Катарина началамолиться. И незаметно для себя уснула.

Магдалена принесла племяннице терпкого вина со специями.

– Выпей, и силы вернутся к тебе.

– Ах, тетя Лена...

И монахиня не упрекнула Катарину за то, что та обратилась к ней не по уставу. Не возразила она и тогда, когда девушка положила ей голову на колени и закрыла глаза:

– С радостью я ушла бы на небо вместе с Гертрудой.

– Господь каждому определил жизненный срок. И тебетоже.

– Да, – покорно произнесла Катарина и вздохнула.

– Подожди. Вот растает снег, и мы снова пойдем в нашсадогород.

Катарина улыбнулась и кивнула.

– А теперь спи. Не исключено, что через несколько днейты сможешь ходить.

Катарина смежила веки. Будто издали слышала онаголос тети и вдруг увидела себя самое. Падал снег, и она шласквозь него в сад. Снежинки танцевали перед ее лицом,точно белые звезды. Тихое пение доносилось отовсюду.

Внезапно перед ней выросла высокая фигура в коричневойрясе. Босыми ногами ступал незнакомец по сияющему снегу.

Это мог быть только святой Франциск13 – не так давно онем читала вслух сестра Вероника. Он шел зимним лесом, ас другой стороны с жалобным плачем приближалась к немусвятая Клара14.

– Ты считаешь, что нам нужно расстаться? Но, брат мой,зачем?

– Разве ты не знаешь, что о нас говорят? Ряса, святаяодежда монашеская, стала насмешкой в устах людских.

– Они злословят, Господь тому свидетель! – СвятаяКлара вскинула руки к небу. Но святой Франциск, обычнотакой доброжелательный, упрямо покачал головой:

– Они ищут повода для насмешек надо мной. И словамоего чуждается их слух. Любой предлог им на руку. Но ядокажу, что они не правы. Мы должны расстаться, сестра.

Монахиня заплакала:

– Когда же я увижу тебя, брат мой?

– Если мы найдем цветущие розы, тогда...

Они стали удаляться друг от друга, белые хлопья вуальюопустились между ними, и вдруг...

Торжествующий возглас нарушил белое безмолвие. И Клара, святая Клара, вернулась.

Ноги несли ее над заснеженной тропинкой.

– Брат! Брат мой! – издалека закричала она, держа вруках своих охапку свежих роз.

Катарина вскочила. Темно и тихо. Ни звука не проникалосо двора. Все было покрыто снегом.

* * *

В субботу Катарина тяжелыми шаркающими шагамипроследовала за сестрами в церковь. Лицо ее было бледным,под глазами залегли круги.

* * *

– Наша задача – восхвалять Небесного Жениха. Ничего более высокого и прекрасного мы, женщины, не можемЕму дать, – настоятельница испытующе вглядывалась в лицасвоих подопечных.

По вечерам, после ужина, монахини собирались за рукодельем. Пока аббатиса говорила, они склоняли головы надвышивками или обращали взоры на тусклое пламя свечей.

Только Катарина смотрела настоятельнице прямо в глаза.

Возражения и вопросы вертелись у нее на языке, но она неосмеливалась разомкнуть уста. Было написано, черным побелому было написано в книгах и жизнеописаниях святых ине подлежало никакому сомнению, что Господь хотел отмонахинь целомудрия, бедности, послушания… и еще разпослушания... Но, несмотря на это, святая Клара нашла розы.

Розы в снегу.

Катарина взяла ткань, которую ей надлежало вышитьзолотой нитью. И придвинулась ближе к свету. Нить блеснула в ее руках. Девушка вышила маленький крестик.

Ктото из важных господ, возможно, сам архиепископМайссена, когданибудь облачится в это одеяние и станетперед алтарем, сверкая перед Господом всеми этими маленькими золотыми крестиками, вышитыми Катариной, иникто не будет знать, как болели ее исколотые пальцы, каквыедала глаза копоть сальных свечей. Сколько же крестиковнадо вышить, чтобы они сложились в узор...

Она отыскала глазами рисунок и взялась за новыйкрестик.

* * *

Громкие крики и пение достигали самого отдаленного уголка сада. Изза монастырской ограды доносилось лошадиноержание, барабанный бой, громыхание телег. Волнойнакатывали взрывы смеха. Робко пробовала голос скрипка.

Три юные монахини, занятые прополкой грядок, молчапереглянулись. Немного погодя Эльза опустилась на каменьи уронила грязные руки на колени. Не говоря ни слова,склонила голову.

– Как бы я хотела хоть раз побывать на празднике, –прошептала Авэ.

– Ты не должна так говорить!

– Но если я об этом думаю!

Внезапно за их спинами послышался шорох.

Эльза испуганно оглянулась.

– Не бойся, – рассмеялась Катарина, – это птичка.

Гам за стеной усилился. Громкие возгласы, вой и свистсмешались с рукоплесканьем и криками «Аллилуйя!».

– Должно быть, они только что показали народу кусокрубахи святой Марии Магдалины, – тихо произнесла Катарина, напряженно вслушиваясь.

Меж тем суматоха за монастырской стеной стихала, инеуверенные женские голоса затянули песню.

– А теперь, наверное, выставили напоказ ящик с каплямикрови апостола Павла.

Эльза удрученно разглядывала свои руки:

– Я до глубокой ночи чистила золото, а когда закончила,пришла сестра Аделаида и отыскала крохотное пятнышко.

По ее словам, я не способна к этой работе...

– Ты же знаешь, Эльза, она стара и ворчлива.

– Иногда я желала бы себе самой...

Катарина испуганно посмотрела в лицо подруги:

– Вспомни, какой ты давала обет!

И все трое вновь молча склонились над грядками.

Катарина выдергивала крапиву, выросшую междубазиликом и зеленым луком. А Авэ тем временем прокраласьк стене, пытаясь проделать в кладке щель. Эльза укоризненно покачала головой.

Запели скрипки, приглашая к танцу. Праздник освященияцеркви – крестьяне окрестных деревень ежегодно устраивалиего в честь монастыря сестерцистерцианок и его святыхреликвий (за что им великодушно обещали отпустить грехи)был в разгаре. За оградой вовсю веселилась молодежь.

Авэ прижалась лбом к холодному камню и всхлипнула:

– Хочу туда, я тоже хочу туда!

Ее подруги смотрели в землю.

Когда некоторое время спустя Катарина распрямиласпину, она заметила белую фигуру, идущую к ним от зданияцерковного конвента. Черная вуаль трепетала на ветру –казалось, монахиня бежала.

– Это Вероника, – сказала Эльза.

Монахиня замахала им обеими руками.

– Она зовет нас, – прошептала Катарина, – пойдем.

И крепко взяла Авэ за руку.

В зале с колоннами собралась вся обитель. Под пыльными сводами было душно и жарко. Изпод налобных повязокна лица сестер стекал пот. Катарина втянула грязные руки врукава и беспомощно оглянулась. В зале чувствовалосьсильное напряжение. Плотно сжав губы, замерла рядом сблагочестивой матерьюнастоятельницей ее помощница.

Аббатиса же стояла, сцепив руки на груди, взгляд ее тревожно перебегал с одного лица на другое.

– Сестры, дочери мои, я велела вас позвать, потому что,сестры... Это ужасно!

Невнятный гул прокатился по стайке монахинь.

– Они забросали камнями и грязью сосуд с волосамиПресвятой Девы! Предатели и кощунники объявились у нас.

Они отказываются чествовать Божию Матерь. Посевы злавосходят!

– Верните сокровища в церковь!

– Где охрана и служки?

– Пусть герцог пришлет солдат!

– Ужас! Какой ужас!

Одни сестры подобрали юбки, словно намеревались спасаться бегством от святотатцев, другие окаменели.

Первой пришла в себя Маргарете фон Гаубитц; опираясьлевой рукой на локоть помощницы, она, прося тишины, воздела вверх правую руку.

– Дочери мои! Что бы ни случилось, все претерпим в спокойствии и вере. Я приказала служкам вернуть в церковьсвященные реликвии, запереть их на замок и охранять. Теперьже пойдем и все вместе преклоним колени в молитве. Развене велел нам отец Бернар противопоставлять мирской суететишину и молитву?

Монахини склонили головы. Катарина покосилась на Авэ.

Та тоже сокрушенно опустила очи долу.

С особой страстью молились этим вечером юные монахини, прося милости и своим грешным душам, и этому безумному миру.

«Domini est terra et plenitudo eius orbis terrarum et universiqui habitant in eo...»

«Божия земля и все, что ее наполняет, весь круг земной ивсе живущие на нем...»

* * *

Праздник освящения церкви закончился. Монахиниспрятали свои сокровища в потайную комнату и навесили наее двери двойной замок. За монастырской оградой, в долинереки, опять установилась тишина.

Налетел холодный восточный ветер, засвистел в оконныхщелях, разогнал по серому небу печной дым. Сестры поплотнее закутались в свои тонкие накидки и попрятались в кельях.

Мощные стены церкви и монастырских строений все ещехранили остатки летнего тепла.

Катарина сидела на своем обычном месте на хорах, наколенях девушки лежала раскрытая книга. Черная вуальпадала юной монахине на плечи, руки беспокойно скользилипо обрезу книги.

Тяжелые серые облака затянули небо; сквозь узкие окнав церковь проникало очень мало дневного света. Слабое пламялампадки трепетало перед алтарем, из углов храма вырасталитени.

Катарина ничего не видела и не слышала. Ее губы беззвучно двигались; иногда, споткнувшись на какомнибудьслове, она прерывала чтение. Перед ней лежали отнюдь нетексты молитв – уж ихто она затвердила наизусть.

«...Итак, не поможет душе, если облачим тело в расшитыезолотом одежды, как поступают священники и духовныелица, если будем телами нашими находиться в церквах исвятых местах, если будем жить среди святых предметов иреликвий, если будем телом нашим преклоняться в молитве,поститься, путешествовать к святым местам и творить всете добрые дела, которые в теле и через тело пребывают вовеки. Должно быть еще нечто, приносящее душе набожность,кротость, свободу...»

С громким вздохом захлопнула Катарина книгу. Ноклочок бумаги – на нем был написан только что прочитанныйтекст – остался лежать меж страниц. «Он не в своем уме,этот человек. Экая бессмыслица... Только безумец можетнаписать такое». Катарина скользнула взглядом по сводам итонущей в темноте стене. Там, в нише, стояло старое изваяние, перед ним горели две свечи.

С трепетом взирала Катарина на измученное тело СынаБожьего. Ужасали не только пробитые руки и ноги: дугамивыступали ребра худой груди, в правом боку зияла глубокаярана, лицо искажено страданиями. Одна рука бессильно повисла, другая, поднятая вверх, застыла с раскрытой ладонью,как бы ожидая подаяния...

Пресвятая Мария держала тело Сына на руках своих, илицо ее словно бы окаменело от нестерпимой муки. Казалось,что Его изнуренное тело (хотя оно было легким) выскользнетиз ее рук.

«О, Мать страданий, – мысленно вздохнула Катарина, –хорошо, что нет у меня сыновей, я бы такого не вынесла».

Легонько скрипнула дверь. Катарина затаила дыхание иприжала книгу к груди. Две монахини проскользнули на хоры,одна уселась рядом с Катариной. Девушка вздохнула и вновьраскрыла книгу.

– До чего же тяжело это читать, Авэ. Откуда у тебя этилистки?

– Тсс!

Вторая монахиня – это была Маргарете, сестра Авэ, –испуганно заозиралась:

– Верни их нам, если не хочешь читать дальше.

Катарина отрицательно покачала головой:

– Нет, нет, дай мне время до завтра. Потом обменяемсямолитвенниками, листки я вложу внутрь...

Все трое замолчали. В сумраке Катарина с трудомразобрала: «Все вышеназванное может иметь, исполнять итребовать исполнения от других и злой человек.

Но не вредит душе, если тело носит неосвященныеодежды, ест и пьет в несвятых местах, не едет поклонятьсясвятыням и...»

– Неужели все это было напрасно, Авэ? – голос Катарины дрожал. – Бесконечные посты, молитвы, пениепсалмов?

– Да, все напрасно, – тихо, но твердо ответила Авэ.

– Но ведь только он один это утверждает! Один противвсех! Против нашего отца Бернара, против святого Бенедикта, против папы и кардиналов...

– Тем не менее он прав!

Вновь отворилась дверь. На этот раз пришла зажечь свечиперед алтарем и позвонить в колокол регент.

Катарина захлопнула книгу. Малопомалу на хорах собрались все монахини. С последним ударом колокола регентприступила к вечерней молитве.

Катарина подпевала:

– Esse ancilla domini... Вот я, раба твоя, Господи...

Под белым монашеским платьем, как птица в клетке, билось ее сердце.

После ужина – а он, как всегда, прошел в молчании –аббатиса объявила о том, что в здании церковного конвентасостоится общее собрание.

Настоятельница была обеспокоена. Длинной узкой рукой,на которой блистало кольцо, она без конца одергивала своююбку. Монахини молча ждали, пока все рассядутся. Наконецблагочестивая мать заговорила:

– Я получила известие из города... из нашего городаГримма...

Катарина едва дышала. Лица сестер были обращены кнастоятельнице.

– Конвент монашеского ордена августинцеверемитов15объявил... объявил о самороспуске ордена...

По залу прокатилась волна испуга. Монахини, расположившиеся в первых рядах, оборачивались, отыскивали когото взглядом. Сзади сидели две родные сестры Цешау. Онито уж точно знают больше. Несколько дней назад их посетилдядя, приор ныне распущенного ордена. Он был в монашеском одеянии, как и полагается кроткому святому отцу. Даразве пустили бы его в комнату для посетителей, если быбыло известно, что он один из отпадших от святой католической церкви, один из тех, кто последовал за искусителем –монахом ордена августинцеверемитов из Виттенберга?

Сестры Цешау сидели, не двигаясь, но с таким видом,будто только они знали, как надобно поступить. Одна смиренно склонила голову, вторая задумчиво рассматривалараспятие за спиной материнастоятельницы.

– Еретическое учение отпадшего от святой церкви монахаиз Виттенберга достигло и наших краев, – продолжала межтем настоятельница. – Нам следует возвести оборонительный вал. Нет, не вокруг монастыря – его стены достаточновысоки, а в наших сердцах! Если хоть одной из вас попадутв руки нечестивые письма, которыми этот слуга дьяволаотравляет невинные души, вы должны тотчас отдать их мне!

Немедля! Не читая! Я тоже в них не загляну, но предам очищающему огню, дабы телам нашим не гореть в геенне огненной. – Она воздела руки к небу и, понизив голос, почти с мольбой произнесла: – Не забывайте обета своего, сестры. Выне принадлежите самим себе. Не поддавайтесь искушению!

Катарине казалось, будто матьнастоятельница остановила свой взор на ее опущенной голове. Но разве она былаодна?! Изпод вуали девушка, скосив глаза, искала Эльзу.

Подруга сидела на скамье у стены и с деланным безразличиемсмотрела в окно.

Внезапно в дальнем углу зала возник шум. Старая Элизабет вскочила, размахивая руками, и, задыхаясь, заголосила:

– Я видела: зверь вышел из моря. С десятью рогами исемью головами...

Голос старухи пресекся, ей не хватало слов, она дрожалавсем телом, с двух сторон ее поддерживали сестры.

– Аминь, аминь! – закричали все, и гнетущая тишинавоцарилась в зале.

Ночью Катарине не спалось. Она вслушивалась в тишину.

Может, еще ктото тревожно дышит? Вот там разве невздох? Может, это какаято сестра беспокойно ворочается впостели?

Гдето далеко в лесу заухала сова. Катарина медленнопогружалась в темноту. И распахнулись перед ней железныеврата, и вырвались из них языки пламени. Она хотелаубежать, но не было ни дороги, ни тропки. Омерзительныечудовища, похожие на громадных насекомых, подлетели кКатарине и, схватив ее, потащили к громадному костру, вкотором агонизировали люди. Их руки и ноги дергались,волосы развевались...

– Катарина, успокойся!

Катарина проснулась в липком поту. Рядом с ней сиделаЭльза.

– Я... Я была в аду.

Подруга бесшумно вернулась в свою постель. Катаринаначала читать молитву:

– Omnipotentes sempriterne deus... Вечный, ВсемогущийБоже! Силы вышние в длани Твоей...

Но в голове у нее стучали молоточки, и каждый удар былсловом. Из слов сложилась фраза, и фраза эта повторяласьи повторялась:

«Христианин свободен в своих поступках...

Он господин над вещами и явлениями этого мира...

Надо всем...

Надо всем...

Надо всем...»

Ах, если бы только он был прав, этот монах, если бы онбыл прав!..

* * *

Катарина в раздумье прохаживалась взад и вперед покрытой галерее. Губы ее механически бормотали молитвы,так что сестры – строгая помощница настоятельницы инедоверчивая старая Элизабет – видели в ней лишь кроткую,богобоязненную монахиню.

Но мыслями своими Катарина была далеко за стенамимонастыря, в полях, где, наверное, уже появилась перваязелень. Там по дорогам галопом мчались гонцы с запечатанными пакетами в кожаных сумках. Дорога... Она попыталасьвспомнить, каково это – ехать в карете, и вдруг вся сжалась.

Тяжелая рука легла ей на плечо. Катарина обернулась. Заее спиной стояла Магдалена фон Штаупитц, высокая, гордаяженщина с узким лицом.

– Ты тоже написала письмо? – спросила она чутьслышно.

– Да.

Старшая монахиня недовольно глянула ей в лицо.

– Ты отдаешь себе отчет в своих действиях?

– Да. Я знаю, что делаю.

– Кому ты написала?

– Своему старшему брату, Гансу фон Бора.

– Думаешь, он возьмет тебя к себе?

Не выдержав строгого взгляда сестры фон Штаупитц,Катарина потупилась.

– Не знаю, – ответила она. Перед ее мысленным взором возник ухмыляющийся подросток, гоняющий с собакойкур по двору.

– Все мы в неизвестности, – вздохнула Магдалена. –Боюсь, никому мы там, за воротами, не нужны – разве чтотому, с кого все началось, чьи мысли горят в нас огнем.

– Ты думаешь... Веришь ли ты, что этот монах сам... чтоон сам нам поможет?

Магдалена пожала плечами. Растерянность и озабоченность обозначились на ее лице. Уже гораздо более благосклонным взором окинула она Катарину:

– Не надо было мне давать вам те листки. На мне всяответственность. Я старшая... Но, может быть, вам будетлегче, ведь вы еще молоды. Если все удастся, если...

Сестра Магдалена развернулась и пошла. Через парушагов она оглянулась и зашептала:

– Завтра из Торгау прибывает со свежими товарами купец Коппе. Я слышала, как настоятельница говорила об этом.

Может, он и письма привезет. Будь готова – после вечернеймолитвы в аптеке.

И сестра Магдалена быстро удалилась. Через маленькуюбоковую дверь она прошла на кухню. Катарина осталась одна– беспомощная, потерянная.

Нужна ли она еще комунибудь в этом мире? Ганс женился. Наверное, у него уже есть дети. Дети!

Катарина проглотила комок в горле.

Работать она готова везде: на конюшне, в кухне, в саду.

Или приглядывать за детьми...

Она выпростала руки из широких белых рукавов монашеского платья. Этими руками можно выполнять разнуюработу и еще ласкать... да, обнимать и ласкать...

Внезапно на эти руки закапали слезы. Всхлипывая,Катарина ухватилась за колонну, подле которой стояла,прижалась к ней горячим лбом.

Камень был холоден и мертв.

* * *

В один из майских вечеров, когда монастырские садыстояли в цвету, Катарина вышла в сад за букетом – она собиралась положить его перед ликом Матери страданий. Нежелая ненароком наступить на жука или улитку, она внимательно смотрела себе под ноги и осторожно придерживалаподол белого платья. Девушка сорвала едва распустившиесялилии и принялась искать подходящий красный цветок,который пылал бы на фоне свежей белизны лилий, как сердцеБогоматери. И в эту минуту она увидела Эльзу.

Подруга медленно приблизилась.

– Эльза, в чем дело? – спросила Катарина, участливозаглянув подруге в лицо. – Что случилось?

– Я получила ответ от сестры.

– Как и все мы, – с горечью сказала Катарина и обнялаЭльзу за плечи. Они прижались друг к другу щеками и некоторое время стояли так, не находя слов. Катарина уронилабукет.

– Мы им просто не нужны. Потомуто и сосватали насза Небесного Жениха... Монах прав! Лицемерие все это! Ониделают вид, что служат Господу...

– Бог забыл о нас, Катарина. Мы – забытые невесты.

И это в то время, когда весь мир готовится к свадебномуторжеству!

– Нет, Эльза, нет! И мы будем на празднике, и мы!

Они отстранились друг от друга, и, пока Катарина собирала цветы, ее подруга перечислила поименно монахинь,попросивших родственников забрать их из обители.

– Только трем, только трем из двенадцати предложилиблизкие в случае ухода из монастыря любовь и кров! А мы,мы должны остаться... Но ведь Магдалена сказала: еслинаша родня откажет нам в помощи, мы обратимся к нему, кнему самому.

– К Лютеру?

– Да, к этому монахуеретику, пророку, который такмного знает о тайных страхах душ наших. Знает обесконечных постах и молитвах и о том, сколь мало этопомогает. Ты слышишь меня? Мы все, все, кто не нужен,попросим Лютера о помощи. Мы осмелимся сделать это!

Сестры говорят, у него немало друзей. И он нам поможет.

Да он просто обязан нам помочь!..

Подруги стояли рядом, над их головами раскинулосьвечернее небо.

– Там нет стен, – прошептала Эльза.

– Господи, помоги нам!

– Аминь.

* * *

Маленькая дверь в стене была не заперта. Монахини незнали, кто ее отомкнул. Катарина видела лишь тени ислышала шуршание платьев. Ничего не разглядеть, ничеготолком не расслышать. Стояла самая темная ночь в году –ночь глубочайшего молчания, ночь перед Пасхой.

Вечером они погасили все свечи в церкви. Он умер, ихГосподь. Его плоть погибла на кресте, предсмертный крикулетел к небесам. Перед тем как потушить свечу, горевшуюперед изображением Пресвятой Матери с мучеником Сыномна руках, Катарина еще раз взглянула в лицо Марии. И вдругпоняла: будь у нее, Катарины, сын, ей бы пришлось страдать.

В монастыре все же безопасней...

Когда сестры разошлись, она как бы случайно оказаласьрядом с тетей Леной и пожала ей руку. Видеть ее лицо онане могла, да и не хотела.

Катарина и ее подруги ворочались на своих кроватях,никто не мог уснуть. Но вот, наконец, заухала сова. Какобычно, и все же не так. Они принялись считать: раз, второй,третий. И снова: один, два, три... Теперь было ясно: их звали.

Нервная дрожь пробрала Катарину. От стены, вдоль которой крадучись шла девушка, тянуло холодом. В галерееона наткнулась на Веронику. Подталкивая друг друга, продвигались они вперед. Мимо них проскользнули в сад остальные беглянки. Рослая Магдалена фон Штаупитц тожебыла здесь.

На выходе крепкая рука ухватила руку Катарины. Ктото высоко ее поднял. Спиной она почувствовала жесткое дерево фургона, затем ощутила живое тепло сестер. Лошадитронулись. Звякнули украшения на упряжи. Сейчас проснется весь монастырь Мариентрон!

Лошади пошли рысью. Монахини, усталые, изнуренныеВеликим постом, были чуть живы. Чейто острый локотьвпился Катарине в грудь. Она не осмеливалась шевельнуться.

Холодная рука Эльзы лежала на ее руке. Все беглянки сталиодним дрожащим телом, одним бьющимся сердцем.

Но вот копыта лошадей застучали по булыжнику. Этогород Гримма. Его улицы первыми приняли беглых монахинь...

Магдалена начала читать молитву:

– Pater noster, qui es en caelis... Отче наш, иже еси на небесех...

И все беглянки (кто возвысив голос, кто тихо) присоединились к ней. Катарине казалось – повозка летит. Господь послал своих ангелов? На короткое время она задремала,прислонившись к плечу Авэ. А затем утренний свет прониксквозь щели фургона.

«Resurrexi, et adhuc tecum sum...»

– Я воскрес и навеки с тобой, – прошептала Эльза. –Alleluja. Posuisti super me manum tuam...

– Аллилуйя. Ты возложил руку Свою на меня, – сторжеством в голосе откликнулась Катарина.

– Тсс,– прошипела Магдалена; она все еще беспокоиласьза безопасность подруг. Но тут с передка фургона послышался веселый голос:

– Не бойтесь, сестрички, больше ничего не бойтесь.

Солнце встает. Никто нас не преследует. Побег удался. Выв безопасности!

Фургон остановился, тент откинули. Трое крепких мужчин –один седой и двое молодых – предстали перед женщинами.

Улыбки не сходили с круглых крестьянских лиц, глаза парней блестели от гордости за собственную смелость. Сестрыначали вставать, потягиваясь, распрямляя затекшие руки иноги. Перед ними раскинулась широкая, покрытая первойробкой зеленью долина. Громадное ослепительное солнцеподнималось за лесом, и лес горел, не сгорая. Затаив дыхание,любовались этим чудом монахини. Магдалена громким голосом принялась читать молитву из пасхальной мессы:

«Господь и Бог наш, сегодня, через Сына Твоего единородного, победил Ты смерть и открыл нам врата вечнойжизни. Пребудь же с нами вовеки по обетованию Твоемучерез Сына Твоего, Господа нашего».

Монахини хором ей вторили.

Старый торговец стянул с головы кепку и молитвенносложил руки. Молодые мужчины, неловко усмехаясь,растерянно топтались поодаль.

– Аминь! – крикнул один из них и нетерпеливо взмахнулкнутом.

– Впереди Торгау! Скоро вы увидите, как сверкают башнинашего города!

Покачиваясь, фургон тронулся. Монахини не сталиопускать полог – они смотрели по сторонам. Как прекрасназемля Божия, лежащая перед ними! Преисполненныеблагодарности, не в силах унять восторг, они запели пасхальный псалом:

– Haec dies quam fecit dominus... День этот сотворенГосподом, станем же радоваться и веселиться в день сей...

Торгау/Виттенберг, 1523–1528 годы

Когда фургон затрясся по ухабистым улицам Торгау,как раз зазвенели колокола. Чуть дыша, сидели монахинипод пологом, который господин Коппе при приближении кТоргау опять опустил. Они слышали шум большого города инасмешливые восклицания, обращенные к их спасителю:

– Что, господин Леонард, и сегодня весь в трудах? Ильтовар плохо расходится?

– Гляньте, гляньте, фургонто полон, да и катит он прямиком к замку. У них там что – опять праздник?

Молодой Коппе так же насмешливо отвечал:

– Ну да, сони, у нас дорогой товар. Вы еще на своейсоломе глаза не продрали, а мы уже Воскресение отпраздновали!

Катарина чутьчуть откинула полог. В щель видны быличьито крепкие ноги в грубых башмаках и босые детскиеножки. А вот и старуха, до такой степени сгорбленная, чтоказалось, будто она ползет по земле. И еще – высокие тяжелые сапоги...

И тут она едва не выпала из фургона, настолько резкотот свернул вправо. Авэ и Маргарете слетели со своих мести вскрикнули.

Лошади остановились.

Старый Коппе отбросил полог.

– Выходите, – крикнул он монахиням весело. – Это вашеубежище на первое время.

Монахини спрыгнули вниз и сбились в кучку, переступаяс ноги на ногу и щурясь от внезапного яркого света. В одинмиг вокруг них сгрудилось столько зевак, что по узкой улочкеуже нельзя было ни пройти, ни проехать. Впереди теснилисьребятишки. Они удивленно таращились на незнакомок. Нои монахини с не меньшим изумлением вглядывались в детскиеличики.

– Мы и впрямь представляем собой любопытное зрелище, – промолвила Магдалена, – вуали помяты, чепцы съехали набок. Зайдем в дом, сестры!

Привыкшие повиноваться, монахини гуськом потянулисьза ней по темному коридору большого дома. В помещениизаманчиво пахло жареным мясом. Полная приветливаяженщина вышла им навстречу. Но и на ее лице при видедевяти монашенок изобразилась растерянность.

– Мать, принеси им поесть да не смотри так, будто никогда в жизни не видела Христовой невесты! – крикнулКоппе со двора.

Хозяйка обняла ближнюю к ней монахиню – ею оказаласьВероника.

– До чего же вы худенькие, – запричитала фрау Коппе. – Вас, наверное, заставляли без конца поститься?

Одним движением руки она прогнала на кухню застывшихна пороге служанок и провела монахинь в небольшуюкомнатку, где на выметенном полу лежали соломенныетюфяки.

– Другой комнаты нет, но вы и не задержитесь здесь надолго. Что, ни у кого из вас нет даже узелка с пожитками?

О, Иисус и Мария! С чего же начать? – спросила хозяйкасама себя и тут же ответила: – Первым делом надо подкрепиться. – А затем затараторила: – Помоему, вы и говоритьто разучились. Да снимите же вуали! – И, пробормотав себепод нос: – Пожалуй, соседки отыщут несколько юбок длябеглых монахинь, – опять обратилась к своим гостьям: –Да снимите же вуали или накиньте их на плечи, а то у васслишком уж набожный вид. Ах, какие у вас остренькие носики... Надо бросить в суп еще парочку кур. Подумать только: этих молоденьких девочек заставляли голодать во имясвятости небесной! Но здесь Лютер, ему лучше знать...

И, продолжая причитывать, хозяйка кряхтя протиснуласьв дверь, а затем заспешила вниз по узкой лестнице.

Беглянки остались одни. Молча сидели они на полу, растерянно поглядывая друг на друга.

С улицы в комнату проникали звуки большого города:

громкий смех, брань, крики детей, барабанный бой, ржаниелошадей. Под щелканье бича прогрохотала телега. Гулкийзвук шагов приблизился – и затих.

Пока Катарина со страхом вслушивалась в неясный гулТоргау, Авэ подошла к маленькому окошечку – сквозь негов комнату проникал дневной свет.

– О! Гляньтека!

Все столпились у окошка. Катарина привстала на цыпочкии посмотрела поверх голов на черепичные крыши, печныетрубы и громадные башни – они так высоко вздымалисьнад остальными зданиями, что девушке показалось, будтоперед ней небесный Иерусалим. И все это каменное чудосверкало под солнцем! А над ним – чистое весеннее небо.

– Это замок курфюрста,16 – объяснила Маргарете.

Опять ударили в колокола. Торжественный благовествеликого праздника Пасхи плыл со всех сторон, как будтокаждый дом в городе имел колокол. Завибрировали, задрожали стены комнатушки, монашенки упали на колени. Слезыпотекли по лицу Катарины, но вместо того, чтобы смахнутьих, она громко засмеялась. Ее радость, как огонь, перекинулась на остальных сестер. Схватившись за руки, пригнувшись под низким потолком, танцевали они свой пасхальный танец, а колокола Торгау разносили окрестрадостную весть о воскресении Господнем, об освобождениииз плена.

Двумя днями позже фургон Коппе направился к городским воротам. На узких улочках он с трудом отыскивал себедорогу меж крестьянских телег, спешащих всадников,любопытных торговок и голосистых мальчишек. Городскойпривратник коротко окликнул сидящего на передке повозкиКоппе:

– Куда путь держим?

– В Нюрнберг.

Тесно прижавшись одна к другой, девять девушек сновасидели за широкой спиной Коппе. Только полог фургона ониуже не опускали. Бодрым взглядом смотрели на мир бывшиемонахини. Дети приветливо махали им руками, и они махалив ответ.

Вот и остался позади город Торгау с его башнями и оборонительными валами. Теперь только изредка можно быловстретить телегу или одинокого путника. Ветер свистел наддолиной. Долгая дорога лежала впереди.

* * *

Никогда еще Катарине не доводилось видеть стольколюдей в одном месте...

Толпа бурлила вдоль дороги, ведущей к городскимворотам, и жалась к узкому берегу Эльбы.

– Дорогу! – кричал Коппе и щелкал бичом. – Опятьбездельничаете, господа студенты?

Вдоль дороги, разинув рты, стояли щегольски одетыемолодые люди. За ними теснились женщины с корзинами вруках, под ногами взрослых шныряли дети. И все с изумлением – как будто Коппе привез в Виттенберг ангелов –глазели на повозку с монахинями.

С трудом протиснулся фургон в городские ворота, и Леонард Коппе обернулся к девушкам:

– Не бойтесь! Таковы уж жители Виттенберга – зевакизеваками! Нет у них другого занятия, как ходить с разинутыми ртами. Но мы уже у цели. – И он указал кнутом напросторный дом, отделенный от улицы большим садом свысокими деревьями.

– Тпру...

Фургон въехал в ворота. Лошади встали. Коппе бросилповодья племяннику и спрыгнул с передка. Зеваки осталисьна улице, лишь самые нахальные мальчишки пробрались водвор.

Все взгляды устремились на входную дверь, в которуюКоппе громко постучал. Дверь отворилась, и торговец исчез.

Катарина теребила руками платок, покрывавший ее стриженую голову, – подарок фрау Коппе. Сердце девушкиотчаянно билось. Пестрые картины кружились перед ееглазами. Все быстрее, быстрее, в бешеном темпе.

И вот по толпе прошел вздох. Катарина испуганно вскинула глаза. Дверь дома была открыта. В темном проеме стоялвысокий крепкий мужчина. Его черная ряса заполняла почтивесь проход.

– Добро пожаловать, девушки! – голос мужчины громом прокатился по двору, широким жестом хозяин домапротянул навстречу беглянкам обе руки.

* * *

Дом магистра Филиппа Меланхтона располагался примерно на таком же расстоянии от Бюргермайстергассе, какмонастырский огород от колонного зала церкви. Порой весьВиттенберг вместе с его крепостными стенами и обширнойрыночной площадью казался Катарине большим монастырем.

За домами, на берегу Эльбы, – огороды. За огородами –оборонительный вал. На ночь городские ворота крепконакрепко запирались.

Но как полна была жизнью раскинувшаяся около церквирыночная площадь! Никакого сравнения с угрюмым монастырем! Весь день городские ворота были распахнуты настежь. Спешили по делам мужчины и женщины, по улицамносились дети, в мусорных кучах рылись собаки. Не стихалшум и вечером, ибо когда благочестивые граждане укладывались спать, начинали свою ночную жизнь студенты. Ихвеселое пение прекращалось лишь со звоном колоколовнового дня.

Со времени своего приезда в Виттенберг Катарина жилана Бюргермайстергассе, у городского писаря Райхенбаха, ипомогала его жене по хозяйству. Она чувствовала себя дочерью в этой дружной семье. Однако каждый раз, когдадевушка выходила в город, ее сердце замирало от страха. Аведь Катарине очень хотелось видеть весну во всем ее многоцветии, вбирать в себя ее ароматы и звуки.

В пойме Эльбы, на заливных лугах, квакали лягушки.

Синица тенькала на липе. Вечер был словно специально создан для прогулки. С корзиной в руках – в ней лежало тонкоевышитое белье – Катарина направилась к дому магистраФилиппа Меланхтона.

На девушке было надето простенькое платьице, тканькоторого местами протерлась и напоминала паутину. Надополагать, только поэтому госпожа Меланхтон и подарила егоКатарине. Однако вдоль выреза платья – оно было тугозашнуровано, что подчеркивало тонкую талию и полную грудьего новой хозяйки, – сохранилась мастерски выполненнаявышивка. Хотя у девушки уже начали отрастать волосы, онапопрежнему носила монашеский чепец, вышитый, к словусказать, не менее искусно. Сняв его перед сном, Катаринакаждый раз осторожно трогала мягкий пушок на голове. Онабоялась, что волосы перестанут расти или выпадут. Хотя ужев первые дни госпожа магистерша сказала ей, смеясь:

– Волосы – как трава. Растут себе и растут.

Как всегда держась очень прямо и ничем не выдавая своегостраха, Катарина вышла за порог гостеприимного домаРайхенбаха. Она все еще страшилась внимательных взглядов,каждый шаг казался ей шагом в пропасть. К тому же она незнала, куда деть руки. Охотно спрятала бы она их в рукава,но те были слишком узкими. Изза того что Катарина шлапотупившись, она чуть не налетела на пожилого господина,с трудом ковылявшего ей навстречу.

– Что с вами, фрейлейн? – укоризненно покачал головойстаричок.

У Катарины не хватило смелости извиниться, и она ускорила шаг. Девушка попрежнему считала невозможнымдля себя заговорить с незнакомым мужчиной на улице. А тутеще собачонка с лаем бросилась ей под ноги. Дети прибежалис рыночной площади. Тяжело дыша, Катарина остановилась.

На противоположной стороне улицы прогуливались дверазодетые в пух и прах горожанки.

– Вечер добрый, благочестивая фрейлейн! – с издевкойпоздоровалась одна. А другая спросила вполголоса:

– Не поздновато ли для прогулки, сестра?

И, тихонько посмеиваясь, горожанки продолжили свойпуть.

Катарина покрепче перехватила ручку корзины и посмотрела им вслед. Губы ее сжались. Девушка решительнопошла вперед.

Подойдя к дому Меланхтонов со стороны университета,она заметила, что с противоположной стороны, от ворот Элстертор, к жилищу магистра приближается еще один пешеход.

И опять ее сердце учащенно забилось. Это был монах. Высокий, широкоплечий мужчина, облаченный в черную рясу,выглядел посреди улицы как скала. Катарина потупилась иостановилась.

– Я вижу, фрейлейн фон Бора, мы оба идем к нашемудругу Меланхтону?

– Пожалуйста, господин доктор, проходите. Я... Мненадо зайти к госпоже Меланхтон... принести ей... принести...

Катарину злило то, что от волнения она заикается. Какбы ей сейчас пригодилась вуаль, под которой можно спрятатьлицо!

Меж тем Лютер уже барабанил в дверь. Когда та отворилась, он повернулся к девушке:

– Проходите, фрейлейн... Мы проявим к вам подобающееуважение, – и пропустил Катарину вперед.

Она быстро проследовала за лакеем в комнату для прислуги, а Лютер прошел на жилую половину дома. Оттудавскоре послышались смех и громкие голоса. Четверо или пятеро мужчин, а также госпожа Меланхтон собрались застолом. Немного погодя они пригласили Катарину идружески ее поприветствовали.

– Дорогой Иеронимус, позволь представить тебе Катарину фон Бора, одну из девяти монашенок, в освобождениикоих господин доктор принимал самое живое участие, – обратился хозяин дома к своему собеседнику, молодому человеку с длинными русыми кудрями до плеч. На шее юношиблестела золотая цепь; его камзол был украшен богатой вышивкой. Молодой человек окинул Катарину внимательнымвзглядом.

– Вот тебе еще один грех папистов:17 прекрасных, благородных девушек они прячут от мужчин за стенами монастырей! – друг Меланхтона, Камерариус, сделал широкийжест рукой, как будто бросал обвинение в лицо самому римскому папе.

Катарина стояла молча.

– Видишь, друг мой, она еще не научилась фривольнымречам, – продолжал Камерариус, – потому и разнеслась оней молва, как о святой. Студенты прозвали ее «Катаринаиз Сиены»18.

– Уж сколько раз высокомерие принимали за святость, –с ядовитым смешком встряла в разговор жена Меланхтона. –Фрейлейн – из благородных. Она не станет говорить с кемни попадя.

В легком сумраке помещения (лишь слабый свет струился из окна) никто не заметил, как вспыхнуло лицо Катарины.

– Я не привыкла к насмешкам, – внезапно вырвалось у нее.

Молодой человек вскочил, взял девушку за руку и склонился перед ней в почтительном поклоне.

– Не сочтите речи этих серьезных мужей за насмешку,фрейлейн, но примите их как знак уважения. Мы все преклоняемся перед мужеством, которое вы выказали.

И с этими словами он уселся на свое место.

Хозяйка указала Катарине на стоявший в углу стул, ивечерний разговор ученых друзей продолжился.

Весь вечер Катарина не могла отвести взгляда от лицаИеронимуса. Девушке казалось, будто он открыл в ее душедверь, ведущую в помещение, о котором она даже и не догадывалась и которое до сих пор пребывало в полной темноте.

Два дня спустя по дороге на рынок Катарина опятьвстретила этого красавца.

Молодой человек поспешил ей навстречу, она же остановилась, как вкопанная, корзина чуть не выпала из ее рук.

– Фрейлейн фон Бора, до чего же приятно встретиться свами вновь...

Катарина осторожно глянула на него.

– Я тоже рада... – лицо девушки просияло. Испуганная,она опять потупилась.

– Вы идете на рынок?

– Да. Госпожа Райхенбах – она, знаете, мне как мать –попросила купить овощей. Я охотно хожу на рынок, хотя,собственно, это дело служанок. Но они частенько приносятчервивую капусту. И еще не распознают, какие фруктыспелые, а какие – нет; ну и позволяют торговцам обсчитыватьсебя. А я веду счет каждому пфеннигу19. Райхенбахи былико мне так добры. И это платье...

– Оно вам очень идет, – заявил Иеронимус, не отрываявзгляда от лица девушки. Его узкие губы под темными усамиизогнулись в приветливой улыбке. – И теперь я вижу: вовсевы не глухонемая, как та святая Катарина из Сиены! Помоему, просто не хватает человека, который смог быразомкнуть эти прелестные уста!

Катарина вновь испуганно потупилась: что это она здесьнагородила? Откуда взялись все эти слова?

– Если я приглашу вас сегодня вечером на прогулку передгородскими воротами, вы расскажете о себе еще? – спросилмолодой человек. Одно мгновение Катарина колебалась,сердце ее готово было выскочить из груди:

– Я спрошу разрешения у магистра! Как ударит вечернийколокол, приходите.

Катарина протянула Иеронимусу руку, и он крепко еепожал. Затем девушка круто повернулась и нырнула в рыночную толпу. Держась, по своему обыкновению, оченьпрямо и внимательно вглядываясь в лица торговцев, онарассматривала товар, приценивалась к нему, сравнивала ине слышала перешептываний за спиной:

– Да... Она самая, одна из тех... До сих пор у нас, в Виттенберге... Сюдасюда, благородная госпожа! У меня купите,у меня!.. Остальные уже разъехались, их было девять... Да,все – девицы из благородных... Ищут себе мужей... Чтоони в этом понимают?.. Ты же знаешь!.. Здесь самые лучшиеягоды! Попробуйте, благородная фрейлейн! А вот селедка.

Селедка, как в монастыре!..

* * *

Зацвели липы. Вечерами их медовый запах плыл надсомлевшим от летней жары городом. Студенты небольшимигруппками собирались на берегу реки – там было прохладнее.

Их молодые, жизнерадостные голоса далеко разносилисьвокруг.

Катарина сидела у окна и мучилась с вышивкой. Мыслямиона была далеко за городом, на обочинах дорог, пестревшихцветами, в прохладной березовой роще...

На лестнице послышались шаги.

– Катарина! – позвала хозяйка.

Девушка с облегчением отложила вышивку и встала.

В распахнутую дверь ворвался Иеронимус.

Радостной улыбкой встретила его Катарина.

– Любовь моя, я пришел проститься с тобой!

– Уже?.. Так скоро?

– Чем быстрее доберусь я до Нюрнберга и переговорю сродителями, тем быстрее вернусь за тобой. – Молодой человек взял девушку за руки и окинул ее взглядом, полнымлюбви.

– И тогда святая Катарина из Сиены станет женой отнюдь не святого Иеронимуса Баумгертнера! – Он громкорассмеялся.

– А твои родители? Думаешь, согласятся? Все произошлотак стремительно...

Иеронимус сделал отстраняющий жест рукой и сел подлеКатарины.

– Сейчас небезопасно... Отовсюду приходят вести обубийствах и грабежах на дорогах. Даже крестьяне сбиваютсяв отряды. Попросим у Господа в спутники парочку ангелов!

А любимая моя разве не будет молиться за меня четыреждыв день?

– Девять раз! – отвечала Катарина с улыбкой.

Она тяжело дышала. Какоето время молодые людимолча сидели рядом. Иеронимус легонько гладил руки Катерины, которые держал в своих руках. В доме было тихо.

Лишь внизу, на кухне, смеялись и гремели горшкамислужанки.

– Доктор Лютер засмеялся, когда я ему об этом сказал.

Одной заботой меньше. Но он и впрямь заслужил, чтобыего избавили от лишних хлопот. Чегочего, а этого добра унего хватает! – весело продолжил Иеронимус.

И молодой человек принялся рассказывать ей о Нюрнберге, своем родном городе, о родительском доме. Пока онговорил, взгляд Катарины рассеянно скользил по ветвямцветущей липы. Девушка представила крепостные башни,улицу, дом. Она мысленно поднялась вместе с Иеронимусом,ее мужем, по лестнице, вошла в светлую, украшенную коврами гостиную и... слезы потекли у нее по лицу.

– Не плачь, моя Катарина!

– Это слезы радости, – ответила она смущенно. – Тыже вернешься, Иеронимус?

– Да! Я обещаю тебе! И пусть радостным будет каждыйтвой день!

Уже в потемках Иеронимус простился с четой Райхенбах. Катарина слышала, как стихли на улице его шаги. Ещедолго сидела она у окна с вышивкой на коленях. Хотелапомолиться – и не нашла нужных слов. И тогда, вся в слезах,она вскинула руки и прошептала:

– Miserere mei, deus, miserere mei... Сжалься надо мной,Господи, сжалься надо мной...

* * *

– Что это ты принесла, Катарина? – Несмотря на летнюю жару, Райхенбах сидел в комнате, закутавшись в одеяло.

– Дорогой господин магистр, здесь настой горького клевера, я собрала эту травку на берегу реки. Выпейте, и вамполегчает. В монастыре мы...

– Я и не знал, Катарина, что ты искушенная во врачевании.

– У нас была хорошая аптека. Там работала моя тетя Магдалена, онато и научила меня собирать травы и с их помощьюлечить. Катарина непроизвольно вздохнула, вспомнив о тете,которая сейчас все делает одна.

– Выпейте этот настой. Он горек, но вам станет легче.

Райхенбах взял кубок из рук Катарины и пригубил его.

Скривился, вздрогнул:

– Какая горечь!.. Но тебе в угоду я выпью.

Он благодарно улыбнулся девушке – Катарина как разсклонилась над ним, поправляя скамеечку для ног.

– Могу я задать вам вопрос, господин магистр?

– Конечно, Катарина.

– Мне хочется быть полезной. А в вашем доме многослужанок и мало работы. Я... – девушка потупилась и замолчала. – Когда сегодня я искала у реки траву, я подумала...

Мне это очень нравится. Не могла бы я помогать в аптекеучителю Лукасу? Авэ говорит, там есть чем заняться.

– Если ты всех, кто приходит в аптеку, будешь угощатьтакой горечью, у мастера Лукаса не останется клиентов! –рассмеялся Райхенбах. – Но я с ним переговорю, как толькопоправлюсь, – надеюсь, твое снадобье мне поможет. Пословам моей супруги, у тебя нет склонности к рукоделью. Аведь наши дочери коротали время перед замужеством именнотак. Но из этого не следует, что ты не должна помогать Кранахам. У них большой дом и уйма слуг, там ты сможешь многому научиться. Но не погружайся с головой в эту суету –она заражает!

Устало откинувшись на спинку кресла, магистр Райхенбахвнимательно смотрел на стоящую перед ним девушку:

– Ты держала себя с достоинством, Катарина, но я ужедавно замечаю – наш дом для тебя слишком мал.

– Вовсе нет. Мне не подходит только определеннаяработа. Мои пальцы отказываются держать иголку – и всетут!

– Я постараюсь помочь тебе.

Катарина бесшумно покинула комнату и, неслышноступая, спустилась по лестнице. Ах, если б у нее было чутьбольше терпения! Со времени отъезда Иеронимуса прошловосемь долгих недель. И она ждала каждый день, каждыйчас. Ждала, стоя у окна, беспокойно меряя шагами тихие комнаты, выйдя на улицу, вглядываясь в лица приезжих... Ниписьма, ни весточки... Наверное, вотвот сам приедет. Возможно, уже завтра. Или послезавтра?

Когда спала полуденная жара, Катарина направилась через рыночную площадь на улицу, поднимающуюся к замку.

На этой улице располагалась аптека. Молодой врач, докторВазилиус, колдовал над колбами в заднем помещении. Емупомогала сияющая от счастья Авэ.

– Я помешала? – испугалась Катарина.

– Нет, ты – нет! – сердечно ответила Авэ и обняла подругу по монастырю. Молодой врач приветливо улыбнулся.

– Вы прямотаки светитесь! На вас приятно смотреть!.. –На эти слова подруги Авэ не ответила, лишь покраснела.

А вот в сердце Катарины не было радости. Ей вдруг сталоочень одиноко. Она отвернулась.

Через переднюю дверь с улицы вошла хозяйка дома, заней – торговец.

– Пойдем, Катарина, пойдем скорее ко мне. Посмотримткани, привезенные этим господином из Италии. Такого чудаты еще не видела. Возбужденно переговариваясь с торговцем,Барбара Кранах устремилась вверх по лестнице, и Катариненичего не оставалось, как последовать за ней.

После того как диковинная ткань была рассмотрена совсех сторон, Барбара спросила:

– А как чувствует себя добрейший господин магистр?

Прошли у него желудочные колики?

– Надеюсь.

И Катарина со смехом рассказала о горьком отваре, который она приготовила для Райхенбаха, упомянула и о своемжелании работать в аптеке.

– Пока не вернется Иеронимус, – заметила Барбара.

Катарина проглотила комок в горле.

– Что это будут за праздники в нашем доме! Сначалавыдадим Авэ за доктора Базилиуса, затем тебя за Иеронимуса. До чего же я рада... Но что с тобой, Катарина? Ты,кажется, совсем не весела?

– Вот вернется Иеронимус, тогда... тогда и мне будетвесело.

– Вернется, обязательно вернется!

Барбара взяла полосу тончайшего светлокоричневогосукна и обернула им плечи Катарины. Затем сняла со своейшеи массивную золотую цепь и надела ее на девушку.

– До чего же тебе все это идет, Катарина! Ты будешькрасивой и гордой, как принцесса!– она радостно захлопалав ладоши. – Но сначала я возьму тебя в помощницы – тебенадо научиться вести большой дом!

* * *

В доме художника Лукаса Кранаха20 дни пролетали быстрее, чем у магистра Райхенбаха. Ранним утром шумнойгурьбой в мастерскую вваливались ученики и тотчас приступали к занятиям под присмотром самого учителя Лукасаили его сына Ганса.

Работы хватало всем. Катарина и Авэ приглядывали замладшими детьми. Хозяйка дома закупала все необходимоеи управляла служанками на кухне.

Если в аптеке было много дел, Авэ помогала продаватьлекарства, а Катарина – приготовлять микстуры и мази.

С интересом прислушивалась она к тому, о чем говорили вмастерской художника. Находившиеся там картины малокому из домашних попадались на глаза. Разве что ктонибудьпопросит мастера Лукаса вечером, когда он оставался вмастерской один, показать то или иное полотно и рассказатьо нем.

– А это, фрейлейн фон Бора, портрет нашего дорогокурфюрста21. Благодаря его помощи мы можем следоватьучению доктора Лютера. Портрет почти готов, мне осталосьлишь слегка «подстричь» шубу, – объяснял Лукас Кранах.

Суровое лицо князя пугало Катарину, но глаза его смотрелиспокойно и доброжелательно. Она знала: этот человек взялее, беглянку, под свою защиту и отклонил все требованияматеринастоятельницы и самого епископа фон Пфорта...

Пока при угасающем свете дня художник трудился надворотником шубы курфюрста, Катарина переходила от однойкартины к другой.

– Не пугайтесь, фрейлейн фон Бора! – воскликнулмастер, уловив боковым зрением, что Катарина приблизиласьк деревянной доске с изображением водной нимфы. Доскаэта была задвинута в самый дальний угол мастерской и полуприкрыта сукном. Но было уже поздно.

– Кто?.. Кто это, мастер Лукас?

– Это нимфа, дитя мое. Древние греки верили, что источники, ручьи и реки оберегают божества, похожие напрекрасных девушек.

Катарина облегченно вздохнула:

– Значит, это не настоящая женщина?

– Конечно, нет, милая моя невеста Христова, – с улыбкойответил художник, – конечно, не «настоящая» женщина. Нонекоторые «настоящие» женщины ничем не уступают этойкрасавице.

Катарина не решилась на дальнейшие расспросы и перешла к следующей картине. На ней была изображена молодаядама в богатом наряде, сидящая под высоким деревом. В руках она держала сосуд для масла. Ее прекрасное лицо излучало доброту, но при этом было очень серьезным.

– Это святая Магдалина с сосудом для миропомазания.

– Вы полагаете, мастер Лукас, что она была так хороша?

– Конечно, ведь она была большой грешницей.

И вновь Катарину охватило изумление. Внимательновгляделась она в лицо изображенной на полотне женщины.

– Ну, на сегодня хватит, – заявил художник и отложилкисть в сторону.

Он вытер руки о суконную тряпку и окинул свою работукритическим взглядом. Катарина последовала за ним к выходу. На пороге она оглянулась. Белое тело нимфы светилосьв темноте.

Както раз – дело было во время семейного обеда – мастер Лукас подмигнул сидящим напротив него Авэ и Катарине:

– В нашей семье уже есть две девушки благородногопроисхождения, а теперь нас еще и король навестит.

И, довольный произведенным эффектом, погладил своюострую бородку.

– Вот какой значительный город наш славный Виттенберг!

– Настоящий король? – маленький сын Кранаха, округлив глаза, глядел на отца.

– А на голове у него есть золотая корона? – поинтересовалась его сестренка.

– Боюсь, золотую корону он потерял по дороге, – рассмеялся мастер Лукас. Он беден, как церковная мышь, ибудет рад сесть за стол госпожи Барбары Кранах.

Этим же вечером в ворота дома громко постучали. Схватив в руки факелы, слуги выбежали на улицу. Мастер Лукасспустился в холл в широком черном плаще. Возле него, поблескивая богатой вышивкой, шедшей по вороту платья, замерла Барбара. Катарина и Авэ с детьми застыли за спинамихозяев.

С улицы, где дождь лил как из ведра, вошел крепкий молодой человек, одетый в темное. Лицо его было бледным, глазаблуждали по сторонам. Двое слуг увели лошадей на конюшню; затем в холле появился массивный и спокойный докторЛютер – с его черных кудрей стекала вода.

– Добро пожаловать, ваше величество, в дом скромногогорожанина! – поприветствовал короля Кранах и, обращаяськ Лютеру, добавил: – Входите поскорее, уважаемыйгосподин доктор, а то на вас сухой нитки не останется!

Лютер рассмеялся:

– Вы правы. Мой новый камзол – мне его щедрой рукойвыделил наш курфюрст – нуждается в сушке.

– Рада, что вы наконецто расстались с монашескойрясой, – выпалила Барбара, игнорируя высокого гостя. –Давно пора!

– Тот, к кому короли обращаются за помощью, имеетправо на приличный камзол, – проворчал Кранах и пригласилгостей в гостиную.

Окна были закрыты деревянными ставнями, в каминегорел огонь, от которого в уютном помещении распространилось благодатное тепло, а от мокрых одежд гостей пошелпар.

В то время как друзья беседовали, король ДанииХристиан Второй,22 беспокойно мерил шагами комнату. Детииспуганно смотрели на него, пока наконец Авэ не увела их вспальню. Катарина осталась. Служанка поставила на столсветильник и наполнила серебряные кубки вином.

– Ваше величество! Хотя ваши враги изгнали вас из страны, давайте все же выпьем за распространение доброго Лютерова учения в Дании!

Король схватил кубок и принялся торопливо пить. Затемобернулся к женщинам и, не говоря ни слова, еще раз поднялкубок. Катарина глянула в его усталое, окаймленное темнойбородой лицо, и ей стало жаль этого человека. Но после ужина, поднимаясь по лестнице в спальню, хозяйка шепнула ей:

– Ты видела его руки? Белые и мягкие, но сколько на нихкрови! Лукас говорит, что он велел казнить большую частьшведского дворянства23...

Катарина ужаснулась.

Следующий день выдался ясным и теплым. Осеннеесолнце ласково поглядывало на маленький Виттенберг. В товремя когда Христиан Второй, Лютер и прибывшие изТоргау курфюрсты обсуждали положение в Северной Европе, Катарина собирала на берегу Эльбы лекарственныетравы.

После обильных дождей вода в реке поднялась и помутнела. Погруженная в невеселые думы, Катарина наблюдала,как быстрое течение кружит и уносит сломанные ветви. Также беспощадное время унесло весну и лето... унесло Иеронимуса – он не вернулся, как не вернутся эти ветви...

Неожиданный шум вывел Катарину из задумчивости.

Позади нее, на узкой тропе, вьющейся вдоль реки, остановились три всадника – это были король и его провожатые.

Христиан спешился, бросил поводья слуге и вежливозаговорил с девушкой.

– Фрейлейн позволит проводить ее до города? – спросилон с милым акцентом.

Катарина кивнула.

Они вернулись в Виттенберг через ворота Элстертор. Привиде этой странной пары горожане останавливались иудивленно смотрели вслед Христиану и Катарине. Дорогойкороль расспрашивал девушку о происхождении, планах набудущее, бегстве из монастыря.

– Я выйду замуж, – заявила Катарина твердо.

– Счастлив тот мужчина...

Перед домом Кранахов Христиан остановился:

– Прекрасная страна, прекрасные женщины, – и, снявкольцо с пальца, без колебаний взял руку Катарины и наделна пальчик девушки перстень: – На память.

И прежде чем Катарина успела поблагодарить, толкнулдверь и исчез в доме. Вечером она еще раз увидела его застолом, беседующим с Кранахом и Лютером. На следующийдень, рано утром, датчане покинули Виттенберг. Растерянносмотрела Катарина на кольцо.

– Молись, чтобы Господь не оставил твоего короля, –сказала Барбара, – ему это необходимо.

Ночью в комнатушке, которую она делила с Авэ, Катарине приснился сон: будто стоит она на узенькой тропке межцветущих деревьев и видит, как ктото издалека идет ей навстречу. И чем ближе подходил этот человек, тем яснеестановилось – это Иеронимус. Вот он протянул к ней рукии словно бы позвал. Она хотела побежать к нему, но тут онисчез. А на обочине – только черные скелеты деревьев.

Катарина проснулась. Быстро оделась и, кутаясь в теплыйплащ, подаренный ей Барбарой, выбежала во двор. За ночьподморозило. Ветер гнал по улицам первый снег. Через спящий город прошла она до ворот Элстертор. Там остановиласьи долго всматривалась в пустынную дорогу, исчезающую вомгле раннего утра. Никого...

Вечером она сидела с детьми и Барбарой у камина. Всевесело болтали. Только Катарина не проронила ни слова.

– Подожди до весны, дороги уже засыпало снегом... –сказала Барбара.

На следующий день Катарина и хозяйка дома, сидя у окна,вышивали детские рубашки.

– Вчера утром я шла мимо березовой рощицы, той, чторастет у городских ворот, и мне показалось, будто голыестволы берез похожи на женские тела, написанныехудожником Лукасом. Обрывки тумана окутывали их,точно полупрозрачными одеяниями, в которые мастероблачает на своих полотнах женщин. Эти женщины такпрекрасны и стройны... – рассказывала Катарина.

Слушая, Барбара улыбалась. Работа лежала на коленяхКатарины нетронутой. Девушка рассеянно смотрела в пространство.

– Откуда мастер Лукас знает, как выглядят женщины? – неожиданно спросила Катарина.

Барбара громко рассмеялась и оглянулась. Дверь, ведущаянаверх, была заперта на ключ. Никто не мог их слышать.

– Он женат, Катарина, – прошептала она.

– Значит вы... И он знает?..

Внизу в холле загремели сапоги посыльных. Лицо Барбары под вышитым золотом чепцом покраснело.

– Ты обо всем узнаешь, Катарина, когда вернется Иеронимус и возьмет тебя в жены.

Зазвенели колокола церкви Святой Марии. Барбараотложила рукоделье в сторону и ушла на кухню. Чуть погодя,она крикнула со двора:

– Катарина, портной пришел. Пойдем, примерим твоеплатье.

Облеченная в мягкую ткань, стояла Катарина перед окном. Барбара поправила ткань на рукавах, спине. Портнойползал по полу, подкалывая булавками края подола, и бормотал, шепелявя:

– Какая стать! Ах, какая стать, фрейлейн! Да вы простопринцесса, фрейлейн! Те, из замка, ничем не лучше вас. Какаяосанка... Ах, какая у вас осанка, фрейлейн фон Бора! Вамнадо показаться в замке...

– Да перестань же ты, наконец, болтать, Ян, – одернулаего Барбара, – Такой девушке, как Катарина, будет лучше вдоме богатого горожанина. Или ты хочешь сказать, что уКранахов дела обстоят хуже, чем у придворных?

Портной вскочил на ноги и взволнованно заметался междуженщинами, объясняя, что его неправильно поняли, что онсовсем не то имел в виду, – словом, попытался загладитьсвою неловкость потоком красноречия. Барбара подтрунивала над ним, а Катарина была занята собой. Дорогаяткань, подаренная ей мастером Лукасом, струилась межпальцев, нежно прилегала к телу. Что скажет на этоИеронимус?

– Ты замечталась, Катарина! Снимай юбку – Яну надозакончить швы. А мы пойдем с детьми в сад.

Березы, растущие перед воротами Элстертор, оделись внежный зеленый наряд. В доме Лукаса Кранаха было болеевосьмидесяти комнат, и из каждой по обыкновению доносился шум. В передней части здания, в типографии, стучалипечатные станки. В мастерской кричали подмастерья: громкопыхтя, они передвигали тяжеленные мольберты из одногоугла в другой. В центре мастерской стоял наполовину готовыйпортрет несчастного датского короля. Ктото из учениковКранаха трудился над створками алтаря.

На кухне хлопотали служанки, в аптеке доктор Базилиуссновал тудасюда вдоль полок с лекарствами, размешивал всклянках снадобья, толок сухие травы, растирал их в мельчайший порошок. Ему помогала жена – Авэ.

У Катарины был жар, и она не вставала с постели. К будничным звукам, приглушенно долетавшим до девушки содвора, прибавился звук чьихто приближающихся шагов. Вкомнату с кубком в руке вошла хозяйка и присела возлекровати.

– Выпей, Катарина, это вино с пряностями. Его прислалдоктор Базилиус. Мы все озабочены твоей болезнью.

Катарина приподнялась на кровати и покорно выпила вино.

Бессильно откинулась назад. Глянула пустым взглядом.

Барбара осталась сидеть.

– Сможешь выйти к столу вечером? Мастер Лукас толькочто приехал из Торгау. Наверняка ему есть что рассказать.

– Попробую...

– Мне надо идти...

Больная кивнула и закрыла глаза. Барбара, тихоньковздыхая, еще немного постояла у кровати.

Во время ужина мастер Лукас поднял кубок во здравиеКатарины:

– Фрейлейн фон Бора, вам надо много гулять, любоватьсявесной. Больше года прошло с тех пор, как вы покинулимонастырь. Мы рады этому; кроме того, вы серьезно помоглинам дома и в аптеке. Мы нуждаемся в вас, ведь если я неошибаюсь, ваша подруга Авэ ждет ребенка и не сможетбольше трудиться в аптеке.

Кранах с улыбкой глянул на доктора Базилиуса, Авэпокраснела.

– Нам осталось выдать замуж двух монашенок, – продолжал меж тем художник, пребывавший в самом лучшемрасположении духа. – Не так ли? Это Эльза фон Канитц,которая живет у своей сестры и...

Катарина побледнела.

– Попробуйте дичь, мастер Лукас, – вмешалась хозяйка. Опустив кубок, Кранах высоко вскинул брови. Внимательно глянул на Катарину:

– Если я сболтнул чтото лишнее, простите меня, фрейлейн.

Катарина чувствовала его насквозь пронизывающийвзгляд. Она попыталась встать, но рука Барбары прижалаее к стулу. Люди за столом оживленно переговаривались,шутили, смеялись. Катарина была очень бледна – ни кровинки в лице.

Когда все уже порядком устали от обильного угощения,дверь резко распахнулась и темная фигура грохнула обувьюна пороге столовой. Разговоры тотчас смолкли.

– Доктор Мартинус! – радостно вскричал хозяин. –Проходите к столу, в кувшине еще есть вино!

Но Лютер продолжал стоять в неосвещенном углу столовой. Его взгляд пробежал по сидящим за столом, на мгновение задержался на Авэ и, наконец, замер на лице друга.

– Мастер Лукас, я получил известия! Все клокочет. Кипит! Крестьяне читают Евангелие. Требуют ЦарстваБожьего. Это убивает меня...

Тяжело дыша, Лютер рухнул на стул рядом с Кранахом.

Хозяин и гость погрузились в серьезный разговор.

Никем не замеченная, прошмыгнула Катарина в своюкомнатушку. Из узелка, лежащего рядом с кроватью, онадостала засохший венок из роз – тот самый, в котором принимала постриг. Упав на колени и перебирая четки, девушканачала жарко молиться; ее глаза застилали слезы.

– Ave Maria, gratia plena… – шептала она. – Славься,Мария, преисполненная благодати. Господь пребывает стобою...

Утром следующего дня она с трудом поднялась с постелии направилась в аптеку. Тамто и застала Катарину Барбара(девушка как раз связывала травы в пучки) и окинула ееозабоченным взглядом. Покрасневшие глаза, бледное лицои упрямо сжатые губы...

Когда вечером посыльный ректора Глатца спросил Катарину, к нему вышла госпожа Кранах и заявила, что ее помощница больна. Посыльный оставил для девушки записку.

Одетый в мантию гражданского собрания, городскойписарь Райхенбах вышагивал взад и вперед перед Катариной.

Девушка сидела на стуле спиной к окну, крепко сцепив рукина груди.

– Катарина, ты знаешь: после твоего приезда в Виттенберг, мы приняли тебя как дочь – стало быть, и о твоембудущем заботиться нам. Мы охотно отдали бы тебя в женыИеронимусу – хотя он был молод для фрейлейн вроде тебя,но ваши благородные, кроткие сердца тянулись одно кдругому. Но вот прошел год. От Иеронимуса нет известий.

И теперь уважаемый господин ректор университета...

Катарина заерзала на стуле.

– Ты собираешься чтото сказать?

– Мне не хотелось бы быть непослушной, дорогойгосподин магистр, но я прошу вас, подождите еще! Нюрнберг так далеко от Виттенберга. И до чего же легко в этонеспокойное время потеряться письму и даже гонцу! Аможет... может, это было слишком большой неожиданностьюдля его семьи?

– Без сомнения, – вздохнул Райхенбах. Он остановилсяперед девушкой и взглянул на нее: – Прошу тебя, Катарина,не привязывай своего сердца к этой единственной надежде!

Девушка вскинула глаза. И увидела доброту и участие вовзгляде Райхенбаха. И все же страх сдавил ей горло, и онапрошептала, заикаясь:

– Я постараюсь...

– Тебе ведь хорошо живется у Кранахов?

Она кивнула.

– Ты часто видишь там доктора Лютера?

– Да.

– Я спрошу у него совета.

– И передайте доктору Глатцу, пусть подождет это летои осень.

– Думаешь, Катарина, ты первая? Мы все прошли через это.

От удивления девушка остановилась.

– И вы, госпожа Барбара?

Женщины шли по саду вдоль внутренней городской стены, в руках они держали корзины со спелыми вишнями.

– И я, Катарина... Но, само собой, я была гораздо моложетебя... Когда я познала мужчину, мне едва исполнилось четырнадцать... А вскоре он уехал. Он был перекатиполе, одиниз тех, что вечно спешат на ярмарки. Он не вернулся, хотя иобещал... Они остановились, наблюдая за полетом ласточекв небе.

– Да и стоило ли мне, дочери богатых родителей, уходитьс первым встречным? Что мне было делать? Я согласиласьвыйти замуж за того, кого выбрали для меня мать и отец.

Но мой жених недожил до свадьбы. Я ходила в черном, каквдова... И была рада, когда появился Кранах. Он достойныймужчина.

– Иногда я думаю: лучше бы я осталась в монастыре.

Барбара энергично покачала головой:

– И все изза того, что он исчез? Катарина, ты неблагодарна.

Глаза девушки наполнились слезами, пытаясь скрыть это,она наклонила голову.

– Может, Господь наказывает меня за грехи, – тихопрошептала Катарина.

По дороге, вдоль стены, навстречу им быстро шли младшие дети Кранахов. За серьезным и высоким Лукасом семенила маленькая Барбара. Малютка Маргарете плакала. С нежной улыбкой приняла мать свою грудную дочурку из рукслужанки, предварительно передав той корзину с вишнями.

Катарина молча стояла рядом. В это мгновение ей показалось, что она сможет забыть Иеронимуса.

* * *

– Я не выйду за него!

– Из гордости, фрейлейн фон Бора?

– Я не гордячка. Но не для того я бежала из монастыря,чтобы очутиться в тюрьме. Мой муж должен быть другимчеловеком.

Церковный староста Николаус фон Амсдорф25 вздохнул.

И нетерпеливо глянул на Катарину – девушка сидела передним на стуле, держа спину очень прямо. Ему пора было ехатьв Магдебург.

– Что мне передать?

– Скажите господину Лютеру, что я не выйду за Глатца!

– Он достойный мужчина и со всей решимостью выступает за новое учение.

– Вы его совсем не знаете.

– Знаю довольнотаки хорошо. Конечно, ИеронимусБаумгэртнер был другим. Но что с вами станется, если выне выйдете замуж?

– Я знаю, что Иеронимус не вернется. Я согласна статьженой другого человека. Если вы или даже доктор Лютерпопросите моей руки. Но за Глатца я не выйду.

Катарина встала.

– Позвольте вас проводить?

– Благодарю вас, господин фон Амсдорф.

Девушка бесстрастно попрощалась с церковным старостой и вернулась в дом Кранахов. Там она села за стол и прислабом свете огарка написала Эльзе письмо.

«Мне приходится изо всех сил, дорогая сестра, сопротивляться тому, чтобы меня не выдали за этого Глатца –малодушного и жадного человека. У него даже смех угодливый. И все же я надеюсь, что доктор Лютер не лишитменя того, что он нам обещал, – свободы выбора. Неужелиэто Божья воля – выйти замуж за столь ничтожного человека?

До сих пор я всегда знала, всегда чувствовала, чего хочетот меня Господь. Благочестивая матьнастоятельница училанас, что, если сатана сеет сомнения в душах наших, надомолиться. Сердце мое нередко полно уныния, полно отчаяния,и я хотела бы отдаваться молитве с тем же жаром, что и вмонастыре. И из твоего письма, милая сестра, узнаю я омножестве неприятностей, которые доставляют теберодственники. Другим сестрам повезло больше. Авэ ужебаюкает у груди младенца. Она счастливая мать! Говорят,даже Магдалена вышла замуж. Господь ведет каждую изнас. И я слезно молю, чтобы и ты, и я достигли вернойцели.

Милая сестра! Будем стоять на этом. Пиши мне в домКранаха.

В сестринской любви своей приветствует тебяКатарина фон Бора.

Дом художника Лукаса Кранаха Виттенбергского».

Она запечатала письмо и на другое утро вручила егочеловеку, развозившему письма и счета Кранахов по всейСаксонии. Посыльный клятвенно обещал доставить егофрейлейн Эльзе фон Канитц, проживающей в пригородеЛейпцига, в имении «Под дубами».

* * *

– Лютер получил плохие известия, – рассказывала Барбара Кранах служанкам, снимавшим с нее плащ. – Крестьянебесчинствуют и не слушают его увещеваний. Говорят, онзанемог от гнева.

Стены комнаты заглушали будничное гудение большогодома. Катарина отложила вязанье:

– Принести ему лекарства?

– Конечно. И пирогов из пекарни. И вина. Бедный, онвзвалил на свои плечи тяжесть всего мира. Как тут незаболеть?! Но я знаю, какое лекарство ему нужно...

– Какое?

– Ему надо жениться. Только кто на это согласится?

Проповедями семью не прокормишь. Он заживо сгниет там,в пустом монастыре, в полном одиночестве.

Катарина в задумчивости спустилась в пекарню. Служанки чистили медную посуду. Ни привычного шума, нисмеха. Катарина с трудом открыла тяжелую дверь и увиделастарую Мари. Та сидела у стола с заплаканными глазами.

Остальные молча выполняли свою работу.

– Мари, что случилось?

Катарина частенько обменивалась со старухой шутками,рассказывала ей о монастырских порядках и изнурительныхпостах. Но на сей раз Мари не ответила на вопрос, лишьвысморкалась в фартук. Лиза, ее племянница, зашептала:

– Вы разве не слышали, фрейлейн? Граф фон Мансфельдвырезал всю нашу деревню. Тетиных братьев, сыновей имоего отца тоже – все убиты, все. А ее младшенького увелив плен...

Но тут уже и Лиза не могла рассказывать дальше. Старухазакричала:

– Не шепчитесь там! Не шепчитесь! Скажите об этомгромко! – она взгромоздилась на стол и, стоя там, вырывалау себя волосы клоками. – Скажите это всем! Они схватилиего! Они пытают его! Они положили его на печную решетку!

Моего доброго мальчика, моего маленького, милого...

Служанки выскочили на улицу. Лиза пыталась успокоитьразбушевавшуюся старуху. С лицом, искаженным болью,бурно жестикулируя, Мари подступила к Катарине:

– Да, фрейлейн, так они поступают, христианские господанаши, слуги дьявола! Так они обращаются с нами. Мы ведьобычные крестьяне. Грязь под ногами. Скот. Рабочий скот,который может только лямку тянуть, да так, что коститрещат. Измываются. Коней своих так не бьют. И горе тому,кто пикнет! Сапогом ему, сапогом. Мечом. Пытка... Напечную решетку положили моего младшенького, моегомилого светловолосого мальчика. Кожа загорелась и лопнула... И закричал он: «Мамочка, помоги!» Так он кричал!

Ой!..

Горький плач старухи громким эхом отдавался под сводамипекарни. Ктото резким ударом открыл дверь. На порогестоял мастер Лукас.

– В чем дело, старая? Что за вой?

– Мастер, спасите его!

Мари упала на колени и обеими руками обхватила ногихудожника:

– Спасите его! Они хотят его пытать. Дитя, мое милоедитя...

Не сводя пристального взгляда с лица старухи, Кранахпытался осторожно от нее отодвинуться:

– Зачем же он ушел с крестьянами? Зачем позволилсбить себя с пути истинного?

– Они считают себя правыми. Лютер им сказал... Они вБиблии прочли и теперь думают, что с ними Дух Святой...

Лиза принялась объяснять хозяину:

– На рынок приехал торговец из нашей деревни, онто ейобо всем и рассказал. Все убиты, а младший сын – в плену.

Катарина взяла пирог и выскользнула из пекарни. Причитания старой Мари были слышны и на улице. Иметь сына,и потом – война... пытки...

Холодный ветер швырялся мелким дождем. На ветвяхнабухли почки. И природа, и люди ждали солнца. Взойдетли оно над землей, впитавшей столько крови?

Погрузившись в невеселые мысли, шагала Катарина кЧерному монастырю. Большое каменное строение утопало вмертвой тишине. Входная дверь была не заперта. Пополутемному холлу метался могучий мужчина. Катариназамерла на пороге. Однако обитатель монастыря заметилдевушку только после того, как она робким голосом произнесла «Добрый вечер». Мужчина подошел к ней. На егобледном лице выделялись горящие глаза.

– Это вы, фрейлейн фон Бора? Что принесли? Опятьплохие новости? Войска сатаны уже вступили в Саксонию?

Новые церкви сожжены, невинные люди убиты, и повсюдуобъявлено: так хотел Лютер?

– Я пришла к вам с добрыми пожеланиями от семьиКранах и принесла пирог и вино. Подкрепитесь... Трах!

Входная дверь захлопнулась за спиной Катарины – теперьони оба стояли в темноте.

– Зачем вы принесли вино? Чьи силы вы им хотитеподдержать, фрейлейн фон Бора? Разве вы не знаете, ктоперед вами? Взгляните на мои руки! Видите: с них капаеткровь. Разве не я был с ними, когда они штурмом взялиВайнсберг и бросили в огонь женщин и детей? Разве не яубиваю ежедневно? Разве не я граблю, не я выбрасываю изхрамов статуи святых? Я дал им Евангелие на родном языке.

Истинное, не подделку. А что они вычитали в нем? Восстание! Смерть!

И вновь Лютер, точно его ктото преследовал, забегал похоллу. Он уже не замечал Катарину, он кричал стенам:

– Сатана ведет их полки. Сатана ведет! Они читали Евангелие Христа, но истолковал им его дьявол!

Он остановился перед Катариной и зашептал:

– И вы знаете это, фрейлейн фон Бора. Там, в монастыре, вы прочли: «Христианин свободен в своих поступках,он господин надо всем...» И вы сказали себе: значит, я могусбросить рабские путы! А теперь то же говорят крестьяне.

И не понимают, что должен быть порядок на этой земле. Нежелают платить налоги, сбиваются в шайки, убивают, грабят.

И их убивают... Я самый несчастный из проповедников. Ястал причиной мятежа в этой стране. И теперь он убиваетменя. Так пусть же он покончит со мной!

И Лютер с шумом рухнул на скамью.

– Все покинули меня, фрейлейн фон Бора. Все противменя: князья и крестьяне, папа и кайзер26, ученыебогословыи нищие... Но я пройду свой путь до конца, до горького конца.

Чтото хрустнуло в чердачном перекрытии. Катарина неосмеливалась пошевелиться.

– Но и вы... и вас покинули. Я написал Баумгэртнеру.

Еще в прошлом году. Недавно прибыл ответ с нарочным изНюрнберга. От его отца. Он запретил сыну жениться. Сыни слушать не хотел. Но тут вмешалась мать. Принять в семьюбеглую монашенку? Она чуть не умерла от горя. И тогда онотрекся от вас... Вы свободны, фрейлейн фон Бора. ЖенойГлатца вы быть не желаете – вы сами передали мне это черезАмсдорфа. Что вам остается? Не знаю...

Катарина– ей невмоготу было больше оставаться в холле – прошла в полутемную столовую бывшего монастыря.

И поставила корзину на стол. Лютер последовал за ней.

Девушка пыталась заговорить, но у нее ничего не получалось. Повисло неловкое молчание, однако малопомалу онавзяла себя в руки:

– Да, господин доктор, меня покинули – вы правы. Ивместе с тем не правы... И потом, друзья у вас есть. Посмотрите, что госпожа Барбара вам прислала. Возьмите!

Ешьте!

Удивленный, Лютер остановился перед Катариной.

Взглянул на нее. И внезапно раскатисто захохотал, стукнувкулаком сначала по столу, а затем и по своему лбу – словнобы у него неожиданно возникла какаято мысль.

– Да, вы верно сказали: «Возьмите! Ешьте!» Как сказано, фрейлейн фон Бора! Как сказано! Так ворон обратилсяк пророку Илии, пребывавшему в унынии и отчаянии27. А ятеперь в отчаянии. Сатана смеется надо мной. Так пусть жесмеется сильнее! Пусть же еще больше насмехаются все, ктотолько и ждет, когда геенна проглотит доктора Лютера.

Теперь я знаю, что мне необходимо сделать до того, как яумру: жениться на вас, фрейлейн фон Бора!

Пальцы Катарины вцепились в стул.

– Вы молчите, фрейлейн фон Бора, и вы правы. То, что янатворил, – ужасно. Христианин – мера всех вещей28...

Лучше мне умереть в одиночестве.

– Нет.

Лютер, казалось, не расслышал. Он уронил свою большую голову на руки и замер. И вновь хлопнул дверью ветер.

Катарина пододвинула стул и села поближе к Лютеру.

– Нет! – повторила она.

Лютер выпрямился.

– Вы хотите сказать, что я... не должен умирать в одиночестве? Но вы еще слишком молоды.

– Я просила Амсдорфа передать вам, что если вы захотите взять меня в жены...

В следующее мгновение Лютер накрыл ее руку своей.

– Вы и вправду этого хотите? Вы все обдумали? Полагаю, я не задержусь на этом свете... Но у меня еще естьдва серебряных кубка – их я завещаю вам в случае вдовства,фрейлейн фон Бора... Кэте... Моя Кэте?

Вернувшись в дом Кранахов, Катарина бесшумно проскользнула в пекарню. Старая Мари все еще сидела за столоми плакала. Девушка подошла к ней.

– Господь сжалится над вами!

– Нет, фрейлейн, нет. Его милосердие распространяетсятолько на богатых.

В полном расстройстве чувств, с тяжелым сердцем поднялась Катарина в свою спальню. Лежа в постели, она вслушивалась в ночные звуки. В доме было тихо, а вот на улицешумел ветер. Неужели Лютер все еще меряет шагами столовую? Один в обезлюдевшем монастыре...

Гдето там, в этом огромном пустом здании, у него естьложе, – соломенный тюфяк, брошенный на каменный пол.

Уже погружаясь в сон, она увидела бледное, обрамленноеспутанными темными волосами лицо Лютера и услышала егоголос – так же близко, как стук собственного сердца:

– Моя Кэте?

И заснула.

* * *

Во время церковной службы Катарина и Барбара стоялинеподалеку от кафедры, во втором ряду.

Проповедь читал Бугенхаген29.

– И вот стоим мы пред нашим Небесным Отцом с пустыми руками и не можем сказать ему: «Смотри, Господь,велики творения рук наших, все это мы...»

Катарина глянула на свои руки. Они окрепли с тех пор,как она вызвалась помогать Кранахам.

– Все лишь по благодати, по благодати Господа нашегоИисуса Христа...

Вокруг дышали, сморкались и толкались люди. Прихожане стояли тесно прижавшись друг к другу. Мыслямисвоими Катарина была далекодалеко, рядом с мужчиной,находившемся гдето в чужих краях. Весь он – молния иогонь в толпе, которой случалось не только окружать его, нои предавать. Услышат ли они его? Прислушаются ли к немукрестьяне, вышедшие на войну с косами и цепями? Илинапрасно кричал он им:

– Аминь. И мир Божий, который превыше всякой властиземной...

Катарина опустила голову, собираясь с мыслями. ДетямКранахов не стоялось на месте. Барбара сидела на скамье,держа младенца на коленях. Лукас дергал сестренку за косички. Самого мастера не было в церкви, но Ганс, старшийсын, стоял, сдвинув брови, подле матери. Прихожане запели.

Катарина вся сжалась. Что сказал бы епископ фон Пфортаоб этом пении? Каждый тянул ноту как ему заблагорассудится, голоса женщин походили на тремоло соловьев. Нимеры, ни порядка... Разве это можно сравнить со стройнымпением монастырского хора? После того как была наконецто прочитана молитва «Отче наш» и священник благословилсобравшихся, дети с облегчением выбежали на улицу.

Катарина взяла маленькую Анну за руку. Не сразу им удалось пробраться сквозь толпу празднично одетых горожанок.

– Почему мастер Лукас не пришел на службу? – спросила Катарина у Барбары.

– Почему? Он говорит, что если колокольный звонзастанет его за работой в мастерской, – это его лучшее богослужение. Таковы мужчины: и католики, и лютеране охотнопередоверяют женам посещение храма.

Придя из церкви, хозяйка поспешила на кухню, где надприготовлением воскресного обеда трудились служанки, аКатарина пошла в мастерскую.

Художник Лукас трудился над алтарем. В группе людей,теснившихся вокруг креста Спасителя, он тщательно прорисовывал одно лицо. Погруженный в работу, художник неуслышал шагов Катарины. Она встала за его спиной и принялась наблюдать за тем, как он пишет.

Вот он отвел руку в сторону, и она невольно вскрикнула.

Кранах резко обернулся:

– Ты испугала меня, Катарина!

– Но ведь это же... Это же старая Мари!

– Да. Может быть.

Меж солдат, чьи глаза горели ненавистью и желаниемубивать, художник поместил отчаявшуюся, несчастнуюженщину. Ее широко распахнутые глаза обращены к распятому Христу. Чуть дальше к подножию креста припала Богоматерь. Над ее фигурой – она была почти готова – трудилсяодин из учеников мастера. Со странным безразличием смотрела с полотна на Катарину Божия Матерь. Но старая Мари!

Какая мука на лице! Одна среди насмешек и звона оружия.

Рты мужчин разверзнуты в крике, глаза под кустистымибровями выпучены. Они бряцают мечами и копьями, и всеим мало крови.

– Мастер Лукас, кого вы пишете?

– Крестьян, Катарина, и ландскнехтов30. И те и другиежаждут убивать и грабить.

Он отложил кисть в сторону и отступил на шаг, рассматривая нарисованную им толпу.

– Лютер с крестьянами, – вырвалось у Катарины.

– Знаю.

– А если они его...

– Они не осмелятся его уничтожить. Ни кайзер, ни папане смогли его убить.

Катарина вздохнула:

– Он говорит, что жаждет смерти.

Художник с улыбкой обернулся:

– А разве ты не знаешь, как этому помешать?

Катарина покраснела:

– Скорее бы он вернулся!

– Господь простер десницу Свою над его головой.

Катарина молитвенно сложила руки. В церкви ей неудалось сосредоточиться, и она молилась без обычного длянее воодушевления.

– Пойдем, Катарина, думаю, госпожа Барбара нас заждалась.

Они вышли из мастерской и прошли через двор. МалышкиБарбара и Анна со смехом бросились им навстречу. Катаринатяжело вздохнула:

– Я верю, Господь с нами во все это время...

* * *

Тайком они пришли, тайком и уходили. Чета Кранах,весело переговариваясь; священник Бугенвиль, серьезно, сдостоинством вышагивая, Юстус Йонас31 – со слезами наглазах. Входную дверь монастыря они оставили открытой.

Теплый летний воздух устремился в старое каменноестроение.

Катарина видела, как они пересекли монастырский двори затем свернули налево, в город. Окрестный люд еще ни очем не догадывался. Но вот друзья вернутся домой и, самособой, этим же вечером возьмутся за перья, чтобы купцы,торговки, кайзер, князья и епископы узнали: монах имонашенка сочетались браком.

Катарина остановилась в дверях. Вдоль старых монастырских стен цвели липы. На молодой груше, росшейпосреди двора, уже завязались плоды. За спиной девушкитемнел дом. Влажный воздух поднимался из углов двора.

На столе все еще стоял кувшин с вином. И гдето там, всумраке комнат, в своем темном камзоле, крепкий и широкоплечий, беспокойно шагал взад и вперед ее муж.

Застрекотала пролетавшая над крышами сорока. Вольф,слуга, собирал посуду на столе.

– Спокойной ночи, Вольф!

– Спокойной ночи, благочестивая фрей... ээ... госпожадоктор!

Она слышала, как Вольф мелкими шажками просеменилна кухню, и закрыла дверь на ключ.

Катарина нашла Лютера в спальне – там на полу теперьлежали рядом два соломенных тюфяка. Оба были застланысветящимися от белизны простынями из сундуков госпожиБарбары. Пахло свежей соломой.

– Итак, госпожа доктор...

Некоторое время они молчали.

Медленно развязала Катарина ленты чепца и сняла его.

Длинные светлые косы упали ей на спину. Лютер улыбнулся.

Он подошел к жене и осторожно прикоснулся рукой к ееволосам.

– Какая красота!

– Они выросли за эти два года.

Катарина принялась расшнуровывать корсаж, а Лютербеспокойно переступал с ноги на ногу.

– Кэте, я... я еще ни разу... не прикасался к женщине. Тыдолжна меня простить. Конечно, я не из камня, но как тутследует... я...

– Если лошади в конюшне знают, как и что, то не думаете ли вы, господин доктор, что мы не сможем?

– Да Господь хотел этого и научил этому животных. Тыправа, монашенка. И нам покажет, как...

Катарина медленным, плавным движением кинула на сундук свою коричневую юбку.

– Я, как никто другой, страдал от искушений сатаны, –продолжал меж тем Лютер, отчаянно жестикулируя. –И говорил себе: этого не должно быть, это грех!

В длинной белой рубашке стояла Катарина посреди комнаты. И с испугом смотрела на мужа. Неужели это не Божийпромысел, а козни лукавого, что они сейчас вот так вдвоем вэтой комнате?

Весь дрожа, Лютер остановился перед ней.

– Нехорошо человеку быть одному, – первая книга Бытие, глава вторая, – прошептал он.

– Да, – с облегчением выдохнула Катарина. – Это вызнаете лучше меня, господин доктор. Но все же... Может...

может, всетаки снимете камзол?

* * *

– Говорят, их было восемь тысяч, Кэте, восемь тысяччеловек убили во Франкенхаузене32. Ты можешь это представить? Нет, не можешь. А я не могу заснуть. Они приходятко мне. Восемь тысяч! Толпа – взглядом не окинуть! И онавсе растет и растет. Они лезут отовсюду, как муравьи; ихлица искажены, черепа расколоты, они несут свои отрубленные конечности... Нет! Я не могу спать, Кэте. Как тутуснешь?

– Ты же писал: князья будут правы, если станут убиватьих, как бешеных собак. Ты же писал: на то Божья воля!..

– Так, Кэте, так. Но восемь тысяч! И множество других –кто считал тех, кого они колесуют и поджаривают на огне,точно хотят наполнить их криком небеса! О, Боже, что янатворил!

– Успокойся, Мартинус, спи.

– Но они приходят. Они подступают ко мне с косами иалебардами. Порой я желаю себе смерти. Лучше бы я умер.

О, Царь Небесный!

Кэте провела рукой по мокрому от пота лбу мужа. Прислушалась к ночным звукам. Неужто опять рыдает стараяМари? Ужас пронзил молодую женщину.

Она рывком поднялась с постели:

– Хватит, Мартинус, забудь поля сражений. На землеснова установился мир. Мертвые мертвы. Что было, топрошло. А сейчас у нас мир, и мы будем его беречь. Тот, ктоумер, стоит перед Богом. А мы – на земле. Завтра пойдем всад. В огород. Там полно работы. На вишне обломилась ветка, созревают огурцы, грядки с лекарственными травамизаросли сорняками. Ты видел, как цветут наши розы? ПустьВольф поможет мне поправить крышу над птичником. Онапротекает. Кстати, бондарь привез бочки. Пора мне приниматься за дело и самой варить пиво. Мы больше не можемпокупать его в Торгау: дорого. Но к празднику – а ты пригласил уйму народу! – я все равно не успею. Одна надежда –Коппе. Итак, господин доктор, напишите ему завтра, онзнает, что потребуется для нашего торжества. Пусть гостямбудет весело в этой старой обители! Вы сделаете это,господин доктор?

Лютер вздохнул и склонил голову набок.

– Да, господин Кэте.

* * *

«Предусмотрительному и мудрому Леонарду Коппе,гражданину из Торгау, моему милому другу и господину.

Мир и благословение в Иисусе Христе!

Совершенно неожиданно Господь уготовил мне святойбрачный союз, для оглашения и подтверждения коего ясобираюсь устроить праздник в следующий вторник. Дабыотцу моему, матери моей и всем друзьям моим вящую радостьуготовить, мы оба, мой господин Катарина и я, просим васпривезти за мой счет бочку наилучшего пива из Торгау. Всепрочие расходы также обязуюсь возместить...

Господу нашему слава! Аминь! В среду после праздникаПятидесятницы, в лето 1525 года,Мартин Лютер».

Ранним утром в городские ворота въехал фургон ЛеонардаКоппе. Заслышав стук колес, Кэте быстро сняла фартук.

А Коппе уже кричал со двора:

– Эй! Здравствуйте! Где же невеста?

В столовой молча сидела пожилая пара. Кэте пробежаламимо нее.

– Папа! Мама! Знакомьтесь: это фурман33 Коппе изТоргау! – и молодая женщина распахнула двери.

Смеясь, стояла она против мужчины, благодаря которомуей удалось бежать из монастыря. Меж тем гость широкораскинул руки для объятия, но потом с деланным испугомотпрянул и склонился в глубоком поклоне.

– Мое всеверноподданнейшее уважение, госпожа доктор!

Леонард Коппе едва сдерживал смех, Катарина смущеннопотупилась.

Тем временем Лютер подошел к повозке и помог сойтигоспоже Коппе. Та тотчас начала одергивать свои измятыеюбки.

– О, моя милая монашенка! До чего же замечательно вывыглядите!

Но уже и другие гости спешили из города.

– Прошу всех в дом! – широким жестом Лютер пригласил собравшихся войти.

В окружении гостей подошел он к пожилой чете. МатьЛютера молча разглядывала свои сложенные на коленях руки,отец пристально всматривался в незнакомые лица.

– Дорогие родители, познакомьтесь с моими друзьями.

Впереди – храбрый торговец Коппе, тот самый, что умыкнулмою невесту из монастыря...

Кэте меж тем поспешила на кухню. Вероника, лучшаяповариха Виттенберга, командовала там целым сонмом служанок – их по случаю торжества прислали Лютерамдрузья.

– Почему никто не помешивает суп? Он же пригорит!

Кто научил тебя бросать в суп чеснок целыми дольками,бестолковая? Лук следует резать тонкими пластинками, ане рубить! – так, шумя и ругаясь, носилась она по кухне, вто время как Кэте протирала занятое по случаю праздника уКранахов столовое серебро. Суп исходил паром, мясо скворчало на огне, у входа радостным «здравствуйте» приветствовали новых гостей. Громкие голоса потребовали невестуна выход. Кэте поправила чепец, вытерла фартуком раскрасневшееся лицо и поспешила на улицу. У дверей приветственнозазвучал голос Кранаха.

Лютер сидел во главе стола – отец находился от него поправую, а мать по левую руку. Бывший монах не лез за словомв карман, отвечая на соленые шутки друзей. Его отецдовольно улыбался.

Звон колоколов прервал разговоры. Гости стали подниматься, готовясь к торжественному выходу.

– О, Кэте, тебе надо привести себя в порядок! – БарбараКранах укоризненно покачала головой и приняласьпоправлять сбившийся набок чепец Катарины, затягивать еекорсет, приводить в порядок банты и кружева, пока Лютерне заявил нетерпеливо:

– Оставьте ее в покое, госпожа Барбара, для меня она итак хороша!

Кэте глубоко вздохнула и заняла место подле Лютера.

Лицо ее горело. Не столько от кухонного жара, сколько отвнутреннего огня. За новобрачными шли родители. СтарыйЛютер в коричневом камзоле, прямой и гордый, и рядом сним – согбенная жена.

Когда торжественная процессия приблизилась к церкви,двери домов отворились. Изо всех окон глазел народ, детямпоказывали монаха и монахиню, празднующих бракосочетание. И то, о чем добропорядочные граждане перешептывались, студенты возвещали громогласно:

– Смотрите: грядут новые времена! Скоро воцарится антихрист...

И звон колоколов не мог заглушить эти насмешливыевозгласы, но Катарина, как всегда, держалась прямо. Безколебаний ступила она вместе с мужем под прохладные сводыцеркви.

* * *

Кэте с трудом отворила тяжелую монастырскую дверь ивышла во двор, в прохладу благодатного летнего утра. Когдапервые солнечные лучи ласково обогрели руки молодой женщины, из ее груди вырвался невольный возглас радости.

Но для молитв и песен не оставалось времени. Заспаннаяслужанка пересекла двор и остановилась, ожидая указаний.

Со стороны птичника доносился шум и гам. Вслед за служанкой в дверях появился Лютер.

Он увидел жену: фартук, высоко засученные рукава – иего глаза заблестели:

– Вижу, Кэте, ты хочешь подтвердить правоту царя Соломона, утверждавшего, что благоразумная жена превышезлата и жемчуга?34Но во взгляде, которым он окинул ее полные руки и голыещиколотки, было нечто большее, чем простая радость человека, заполучившего в супруги работящую и благоразумнуюженщину.

– Ах, господин доктор, – смущенно ответила Кэте, –если вот так хорошо выспишься, то и...

Они глянули друг другу в лицо и улыбнулись.

Мимо них просеменил Вольф. Судя по всему, ему не оченьто нравилось, что с того времени, как Катарина перебраласьв Черный монастырь, солнце начало вставать раньше.

– Постойка, Вольф, не поможешь ли ты сегодня мне впивоварне? Но сначала я принесу воды для кур. Да и козыблеют, просятся на волю. Пойдемте, милый господин доктор,я покажу вам новорожденного козленка...

И с этими словами она схватила мужа за рукав и потянулаего через порог на улицу. Рядом с входной дверью, насвежевскопанной земле рос невесть откуда взявшийсярозовый куст. Лютер в задумчивости замер около него.

– До чего хорош!

Кэте повернулась на каблуках и со смехом хлопнула владоши:

– Вы находите? Теперь у доктора Лютера перед домомблагоухает живая роза!

И быстрыми шагами пошла через широкий двор.

В это мгновение застучали по булыжнику колеса и с улицывъехал фургон. Катарина, не оглядываясь, поняла: это Коппе.

– Эй! Эй! – закричал старый фурман и подбросил своюшапку в воздух.

– Кого вы нам сегодня привезли, дружище?

– Монахиню, любезный господин доктор, монахиню, когож еще!

Катарина громко рассмеялась, но Коппе осторожно, схитрой усмешкой откинул тент. Там среди бочек сидела,сжавшись в комочек, белая фигура:

– Тетя Лена!

Кэте протянула к монахине руки:

– Тетя Лена!

Пока Коппе помогал хрупкой женщине выбираться изфургона, Катарина изнывала от нетерпения.

– Я же сказал, господин доктор, – монахиня!

Кэте обняла тетю, а растроганный Лютер поглядывал тона белую розу, то на белую монахиню. И наконец, поклонившись, произнес:

– Фрейлейн Магдалена фон Бора – ведь это можетебыть только вы. Помоему, даже меня не обнимала жена стакой любовью... Добро пожаловать в наш дом!

– Ну, – воскликнул Коппе, уже успевший взобраться напередок фургона, – и где плата за проезд?!

– Если бы у меня остались те двадцать гульденов, чтоприслал архиепископ Майнцский нам на свадьбу, я бынепременно выплатил их вам, но я вернул старому лису егоденьги. Поэтому спускайтеська опять на грешную землю иотведайте нашего угощения, ведь вы уже давненько в дороге,дорогой господин Коппе, не так ли?

При упоминании о двадцати гульденах Кэте залиласькраской и отвела глаза в сторону... Не время объяснятьЛютеру, что деньги остались в доме. Гульдены эти, лежа внижнем ящике сундука Кэте, дожидались, когда появитсяповод их потратить.

– Я спешу, господин доктор, но на обратном пути непременно заеду к вам ради блюда из молодой телятины.

Лошади тронулись, повозка заскрипела, выезжая заворота. Женщины махали Коппе до тех пор, пока его фургонне скрылся в городе.

– Заходите, заходите, тетя Лена! – зачастила Катарина.

– Вольф, принеси нам молока. Где же Грета? Теперь ейпридется заниматься курами. И еще нам нужен хлеб,Вольф. Ах, тетя Лена, рассказывайте же, рассказывайте!

Он и вас ночью вывез из монастыря? В это трудно поверить. Уже так много монахинь покинуло эту тюрьму. И чтоделает благочестивая матьнастоятельница без своих детей?

Впрочем, она не была слишком сурова с нами. И притом,она ведь тоже моя тетя. Но что знала она о нашей жизни?

Вы так исхудали, тетя Лена! Я вами займусь. Ну, рассказывайте же!

Лютер, смеясь, взглянул на обеих женщин и поспешилнаверх, к себе в комнату. Катарина осталась сидеть подлесвоей дрожащей тети, которая наконец медленно, с перерывами заговорила. Слушая, Кэте думала о том, что едоковв старом заброшенном монастыре, ставшем их домом, становится все больше. Каждый день приходили друзья, родственники и совсем уж посторонние люди, преследуемыекатолической церковью. И они... они не думали уходить...

– За столом ты будешь сидеть рядом со мной, тетя Лена, – решила Катарина.

– Я совсем мало ем, дитя мое.

– Знаю. А вот как прокормить остальную ораву, ума неприложу...

Тетя внимательно посмотрела ей в лицо:

– Ты крепкая, здоровая женщина, Кэте, ты сможешь.

И любая помощь от меня...

– Да, тетя Лена, спасибо.

* * *

– Вольф! Грета!

Звонкий голос Катарины прозвучал в доме. Молодаяженщина уронила тяжелую корзину около двери, сняла плащи бросила его на стул. На улице лил дождь – вода стекалапо лицу Кэте, капала с плаща на пол.

Грета глянула в лицо хозяйки и молча принялась разбиратькорзину с овощами. Кэте меж тем поднялась по лестнице ирывком открыла дверь в комнату тети Лены.

– Что случилось, дитя мое?

Катарина не отвечала. Со сжатыми губами она стоялаперед тетей. Ее била нервная дрожь.

Магдалена терпеливо ждала.

– В чем дело, Кэте? Вот стул, садись.

– Мне надо стряпать.

– Сначала объясни, что стряслось.

Кэте уселась на стул и потерянно замолчала. Когда оназаговорила, голос ее прерывался.

– Эти женщины... эти бабы... для них нет ничего святого...

Рыдания перехватили ей горло.

– На рынке я встретила фрау Меланхтон со служанками.

Она едва кивнула, эта важная гусыня. Я уже хотела пройтимимо, как она потянула меня за рукав и прошептала: «В Виттенберге распевают новую песенку, слыхала?» Разумеется,я ответила: «Нет» – и пожелала ей доброго здоровья. Оназахихикала и отпустила мой рукав. Но на выходе с рынка,недалеко от дома Кранахов, стояла кучка студентов. Онииграли на дудке и громко пели...

– Кэте, успокойся!

– Они пели: «Монах с бесстыдной девкой валялся в луже,от них родился антихрист...» Дальше я не помню, тетя Лена,но это такой ужас, такое бесстыдство...

Магдалена вздохнула и отложила рукоделье. Обе женщины долго молчали. В комнате постепенно сгущалисьсумерки.

– Почему они так ведут себя, тетя Лена?

– Кэте, они просто не понимают. И я поначалу не понимала. Но я думала об этом. Много думала. И поняла: Лютерправ. Но эти вздорные молодые люди… Они не хотят рассуждать. А поскольку они еще и трусы, то издеваются надтобой...

Из большого зала монастыря послышалось пение:

«Иисусе Христе, агнец Божий, Ты, взявший на себя грехимирские...» Три мужских голоса внезапно смолкли.

– В это воскресенье мы в первый раз отслужим мессу нанемецком языке, – сказала Катарина, – мне будет нелегко,но мелодия подобрана замечательная, правда?

Опять зазвучали три сильных мужских голоса – на этотраз они довели пение до конца.

«Мир Свой даруй нам. Аминь».

– Аминь, – эхом отозвалась Магдалена.

Кэте встала:

– До чего же мне опостылел этот Виттенберг! С трудомвыношу его тесные стены. Живешь, будто в монастыре. Какбы я хотела поселиться за городом. В Липпендорфе, к примеру. Дети могли бы играть на лугу...

Магдалена пригляделась к племяннице внимательнее.

Мокрое от слез лицо Кэте просветлело.

– У нас будет ребенок, тетя Лена. Да... уже скоро.

– И ты расстраиваешься изза вздорных песенок глупыхнедорослей!

– Я боюсь. Они ждут. Они все ждут чегото ужасного.

Рождения антихриста... О, Боже!..

– Знаюзнаю, Кэте, но разве не доказал доктор Лютер,что антихрист сидит в Риме и на голове его три короны?

– Да, тетя Лена. И все же... молитесь за моего ребенка!

– Обязательно, милая, как же не помолиться за всехвас.

Магдалена отложила рукоделье в сторону и сложила руки.

Кэте медленно спустилась вниз, прошла на кухню.

В зале опять зазвучали низкие голоса мужчин:

– Kyrie eleison... Christe eleison... Kyrie eleison...

Кэте начала чуть слышно подпевать.

* * *

Наступила зима. В незастекленных бойницах Черногомонастыря свистел ветер. В камине на кухне день и ночь горелогонь. Но в спальне было холодно. Лютер и его жена мерзлипод тонким одеялом. Госпожа Барбара Кранах прислала имхотя и ношеный, но все же теплый плащ. Закутавшись в него,Кэте сидела у окна и озябшими руками шила детскуюрубашку.

Пусто было на улицах Виттенберга. В рыночные дни приезжали в город по заледенелым дорогам крестьяне, привозилиовощи и скот, но уже к обеду готовили свои телеги в обратныйпуть. Дети играли дома. Только по воскресеньям для посещения церковной службы народ высыпал на улицы, илишь тогда горожанки могли продемонстрировать своимеха.

Перед церковью теснились голодные, промерзшие докостей нищие. Кэте остановилась.

Маленькое детское личико смотрело на нее снизу вверхбольшими пустыми глазами. Запавшие щеки, синие губы.

Худенькая ручонка высунулась из дырявого рукава.

– Подайте Христа ради...

– Откуда ты, девочка?

Прежде чем малышка смогла ответить, одетая в лохмотьяженщина с грудным ребенком на руках протиснулась вперед.

– Пожалейте! – прошептала она и протянула Кэте спящеедитя.

– Кто вы? Откуда пришли?

– Подайте, милостивая госпожа, подайте Христа ради!

Все сгорело. Все убиты.

Кэте протянула руки, чтобы взять у матери младенца.

– Нет! Нет! Мое дитя!

Кэте в страхе отпрянула. Прижав одной рукой ребенка кгруди, другой женщина принялась в исступлении молотитьвоздух. На шум начали сбегаться люди. Несколько мужчинвстало между Катариной и беснующейся нищенкой. Толпаоттеснила Кэте к дверям церкви. Но и внутри здания Кэтепродолжала слышать ругань мужчин и беспомощное всхлипывание несчастной матери. Громким голосом прочиталБугенхаген первый стих проповеди.

После церковной службы Катарина бросилась на поискинищенки. Сильный ветер швырял ей в лицо снежную крупу.

Небо стало темным, почти черным. Вдруг откуда ни возьмись, перед Кэте появилась девочка. Как глухонемая, поманила она молодую женщину за собой. Кэте поспешила заней и на кладбище, у могильного камня, увидела сидящуюпрямо на снегу нищенку с младенцем.

– Пойдем со мной! – Катарина потрясла женщину за плечо, однако та не двинулась с места. Кэте оглянулась: нет липоблизости тети Лены и Барбары Кранах – ведь они тожеразыскивали бедняжку, – но их не было.

– Пойдем же! – повторила Катарина и схватила женщину обеими руками. Тело безжизненно качнулось и упалона надгробный камень. Ребенок скатился из мертвых рук наснег, посиневшие детские губки улыбались...

Катарина схватила дрожащую девочку за руку и кинуласьв монастырь. На кухне она умыла малышке лицо и дала ейгорячего молока.

Тем же вечером она сидела возле письменного стола мужа.

Горела свеча. Лютер уставился поверх раскрытых книг втемноту:

– Это дети крестьян, тех восьми тысяч, что были убитыкняжескими ландскнехтами при Франкенхаузене. Онибродят по дорогам и мрут от голода и холода. Какая ужаснаясудьба!

– Малышка, кажется, глухонемая...

– Представь, что ей довелось пережить...

– Грета позаботится о ней.

– Да разве воспоминания вытравишь?

Лютер встал и загромыхал тяжелыми башмаками покомнате.

– Я не хотел, не хотел, чтобы они сбивались в отряды играбили замки...

Кэте сидела тихо, прижав обе руки к животу:

– Ах, господин доктор, я так боюсь за наше нерожденноедитя. Если и ему придется голодать, я этого не вынесу.

* * *

«Любезная жена моя с благословения Божьего родила мнесыночка, Ганса Лютера...»

Повивальная бабка склонилась над постелью роженицы:

– Ну и как, госпожа доктор? Как самочувствие? Вы держались молодцом, хотя годы ваши и не самые молодые. Номне пора. О мальчонке позаботятся, а вам надо бы отдохнуть.

Кэте дождалась, пока закроется дверь, и осторожно приподнялась:

– Тетя Лена!

Тишина.

– Тетя Лена!

Дверь отворилась, вошел Лютер и склонился над женой.

– Моя Кэте!

– Куда они дели ребенка?

– Они спорят, кому надлежит его держать на руках иукачивать.

– Пусть его принесут. Я хочу быть рядом со своим мальчиком.

– Тебе надо отдохнуть. Роды были тяжелые. ВоистинуГосподь наказал вас, женщин, деторождением. Я очень боялся за тебя – ты так кричала, Кэте!

Черные локоны упали ему на лоб. Катарина легонькопровела рукой по лицу мужа:

– Все это время я слышала твои шаги за стеной. Да, онпочти разорвал меня, но теперь все позади. Принесите мнемоего ребенка!

Кэте бессильно откинулась на подушки. Лютер легонькопогладил жену по руке:

– Я скажу Грете, но сначала отдохни.

Он ушел. Кэте прислушалась. Дом был полон жизни. Полестницам бегали служанки, последние указания давалаповитуха, Лютер громко звал Вольфа.

Наверное, они готовятся к крестинам. Быстро, как можнобыстрее надо окрестить маленького Ганса, чтобы никто болеене говорил об антихристе...

Бугенхаген придет, Йонас и Кранах. Кэте улыбнулась.

Теперь все будет хорошо. Она попыталась прочесть молитву.

И подумала: это сейчас самое большее, что я могу сделатьдля дитя.

И молодая мать заснула глубоким сном. Проснулась онауже вечером, в сумерках. В доме стояла тишина. Рядом с еекроватью виднелся какойто ящик. Она приподнялась налокте и заглянула в него. Глаза и губы крепко сжаты. Жидкиечерные волосики кудрявятся на лбу. Сын спит.

* * *

Тяжелыми шагами Кэте еще раз проходит по саду. Вечереет. Солнце уже скрылось за крышами замка. Животныев сараях ищут место для сна. Вот только ведут они себя както непривычно беспокойно: в свинарнике громко топчутсясвиньи, козы толкаются в загородке.

Горький дым стелется над городом, на улицах – безмолвие. Кэте прислоняется к стене дома. Ноги отказываютсяее держать. Высоко в небе слышен гогот диких гусей,улетающих на юг. Так рано?

В доме стоит недобрая тишина. Кэте проходит на кухню.

Грета моет горшки и убирает их в шкаф. Она работает одна.

Наверху, в комнатах студентов, темно и пусто. Тетя Ленаспускается по лестнице:

– Кэте, тебе надо взглянуть на малыша, он не хочет спать.

Маленький Ганс плачет, приникнув головкой к материнской груди, личико его пылает жаром. Она поднимает рубашонку, ощупывает животик, грудь и шею, затем – ужебыстрее – плечи и попку. Кожа розовая и нежная, ни узлов,ни черных пятен. Здоров, здоров... Она прижимает сына ксебе и смотрит на тетю Лену. Та кивает:

– Зубки, Кэте, зубки режутся, больше ничего...

На руках у матери кроха успокаивается. На маленькомлбу – испарина, капельки пота капают Катарине на руки.

Ребенок засыпает. Чуть позже Кэте сидит подле письменного стола Лютера. Перед ней – прялка, но руки молодойженщины безвольно лежат на коленях.

– Что с тобой, Кэте? Обленилась? Или уже достаточнопряжи в твоем шкафу? И все орехи расколоты? Безделье –матерь всех пороков, ленивая жена – наказание Господнее.

Лютер говорит и говорит. Это его способ прогонять тишину и страх.

– Вы и впрямь считаете, господин доктор, что нам следует остаться, в то время как все бегут?

– Где твоя надежда на Господа, Кэте?

Она вздыхает и кладет руку на свой большой живот:

– Наше дитя шевелится во мне, господин доктор.

– Значит, появится на свет здоровым.

– В доме чума...

– Кэте, Кэте...

Лютер гневно отшвыривает перо в сторону:

– Если хочешь – уезжай! Я останусь!

Он хлопает ладонью по Библии, лежащей перед ним настоле:

– «Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя;но к тебе не приблизится...»35Катарина плачет. Это только слова. Меж тем у ее маленького Ганса жар. А внизу, в каморке, – Эльза, новаяслужанка. У нее черные пятна и шишки на лице, руках –по всему телу. Она лежит и стонет. В полном одиночестве.

– И глухая Тереза мечется в бреду. А Эльзе все хуже...

– Так молись же за них и вместе с ними!

Лютер подлил масло в стоящий на столе светильник:

– Ты можешь уехать. Нет греха в бегстве от чумы. Возьми малыша и поезжай в Торгау. Тамошний курфюрстобещал нам кров и помощь, на его слово можешь положиться. Кэте молча встает. Еще раз осматривает спящегосына. Он спокойно дышит.

В темноте она хочет спуститься в спальню. Внезапно сослабым писком изпод ее ног выскальзывает какаято тень.

Катарина вскрикивает и стремглав бросается вниз полестнице, в каморку Вольфа. Тот крепко спит. Она трясетслугу за плечо:

– Крысы! Наверху крысы! Вставай!

Ранним утром прерывается ее беспокойный сон. Лютерлежит рядом. Он стонет и молотит руками воздух. Онасклоняется над ним.

– Мартин! Слышишь меня?

Ее голос успокаивает его, и он затихает. Но Катаринабодрствует: она слушает тишину.

– В этом нет греха, Кэте, – сонно бормочет муж.

Утром Грета приходит из кухни. Она бледна.

– Эльза умерла.

– Отнесите ее скорее в помещение для умерших от чумы!

Сожгите ее вещи! И окурите все дымом!

Кэте тяжело дышит. Она видит, как Вольф с мешком наплечах проходит по двору. А к Терезе из города пришел врач;его зовут Августин. Глухонемая мычит, пытается чтотообъяснить...

– Ты должна молиться, Кэте, молиться, – говоритЛютер.

В хлеву одна из свиней неуверенно переступает с ноги наногу, падает на настил и околевает. За ней вторая...

По огороду и саду шмыгают крысы...

На следующий день Августин приводит к Лютерам своюжену Ханну. Женщина уцепилась обеими руками за локотьмужа. Лицо ее покраснело, она не поднимает глаз.

– Дома, расположенные по соседству с нашим, опустели.

Оставить ее одну я не могу – ведь мне надо посещать больных. – Врач покусывает губу: – У вас есть свободныекомнаты, госпожа доктор?

Кэте отводит больную в пустую комнату. Пол в ней чистовыскоблен. Госпожа Лютер взбивает тюфяк и застилает егочистой льняной простыней.

– Принесите ей попить. А мне пора идти. Да, я могу переночевать у вас?

Кэте вызывает Грету из кухни. Вместе они стелят постель для Августина.

Врач возвращается поздно и некоторое время сидит застолом у Лютера, затем Кэте слышит, как он проходит вкомнату жены. Этой ночью она не может уснуть.

Наконецто стало прохладней, ветер выдул вонь с городских улиц, но люди продолжают умирать. Курфюрст посылает к Лютеру еще одного гонца. Недоуменно покачавголовой, тот возвращается назад.

Нет, Лютер остается и его жена тоже.

На плите у Кэте стоит травяной отвар. Каждый день онапоит им домашних, а по утрам собирает травы. Эту работуона не может доверить Грете. Травы сушатся, взвешиваютсяна весах, затем их толкут в ступке, отваривают и процеживают сквозь сито.

Августин осторожно дает ей советы. Кэте кивает и уходитк его жене.

Малыш Ганс ревет что есть мочи, но и он должен пить отвар.

Кэте сажает его к себе на колени и поит с ложечки. Тетя Ленавозвращается с рынка. Рынок оскудел. Нечего купить.

– Видела когонибудь из домочадцев Кранахов?

– Нет, но я слышала, что у Райхенбахов умерли трислужанки.

Походка Кэте становится все тяжелее. Молодую женщину навещает повитуха:

– Просто жуть, что творится в городе! В каждом доме –похороны...

Когда Кэте вечером сидит рядом с мужем, она говорит отыквах, которые в этом году уродились, как никогда раньше,или о воде из колодца – его самолично выкопал Лютер. Этохорошая, чистая вода!

Его перо царапает бумагу. Катарина наблюдает за мужем:

– Когда вы в июле заболели, господин доктор, а потомвыздоровели, я от всего сердца благодарила Господа, за егомилость и доброту к нам. Зачем же Он наслал на нас чуму?

Лютер смеется:

– Твои мысли ограничены малым, Кэте. Господь наверняка лучше нас знает, чему следует, а чему не следуетбыть. А моя болезнь... Она была для меня хуже чумы.

Скорее болезнь души, чем тела. Сатана так сдавил мнегрудь – я почти не мог дышать! И уж лучше я погибну отчерных пятен на теле, но попаду в сады Господни, чем будупри здоровом теле так же, как этим летом, мучиться от козней лукавого.

Тереза умирает. Могильщики уносят ее тело. Подвалмонастыря еще раз окуривают дымом. По ночам Катаринавслушивается в каждый шорох. Но под половицами – ниписка, ни шума.

Она быстро устает. Теперь обед готовят тетя Лена иГрета. Только на пивоварне Катарина все делает сама:

Лютер должен получить свою ежедневную кружку пива.

Вольф помогает ей мешать сусло в бочках, начерпать и процеживать.

Наконецто наступают холода, и чума сходит на нет. Наулицах опять скрипят телеги, звучат громкие голоса исмех – в Виттенберг возвращаются студенты. Малыш Гансползает под отцовским письменным столом и разрываетнесколько страниц книги. Внезапно у дверей Лютеровпоявляется посыльный: Кранахи их приглашают на вечеринку!

С облегченным вздохом Лютер отодвигает бумаги всторону:

– Наша взяла, Кэте!

* * *

Неделей позже приглашают повитуху. Уж скорей бы, покаЛютер читает лекции!

Кэте вслушивается в советы окруживших ее постельженщин, тетя Лена держит племянницу за руку.

Все происходит быстрее, чем в первый раз.

Когда Лютер, грохоча башмаками, поднимается в спальню, Кэте уже держит на руках девочку.

С улыбкой склоняется он над постелью жены:

– Добро пожаловать, Элизабет!

Но лицо его болезненно одутловато, он тяжело дышит.

Кэте со вздохом откидывается на чистые льняные простыни. Она ослабла, а ей сейчас так необходимо бытьсильной...

В доме полно друзей, а в мире – врагов. Бесчисленные грамоты позорят монаха из Виттенберга. Дескать, илицо у него сатанинское, и жена из распутных девок. Друзья едва справляются с ответами на потоки лжи, хотя самипишут и пишут, и стучит с утра до ночи печатный станокКранаха.

Тетя Лена присаживается на край кровати и ободряющекивает племяннице.

Катарина закрывает глаза:

– Ах, если бы он чуть больше денег приносил в дом... нухоть чтото брал бы за свои писания. Все даром... Но ведьмне никто ничего просто так не дает. А есть хотят все. И он.

Да, он скромен и непритязателен. Живет на селедке с хлебом.

Но пиво ему подай. И всех гостей его накорминапои.

Конечно, он добрый человек, тетя Лена, но...

Созрели вишни, груша во дворе усыпана плодами.

Вечерами под ней собираются студенты, живущие у Лютеров. Слышится смех. Но в доме тихо.

Кэте сидит у постели мертвого ребенка. Она сорвала всаду лилию и вложила ее в крохотные ручки. Ганс приноситбукет полевых цветов и кладет их в кроватку. И Кэте опятьостается одна.

Она слышит, как Лютер беспокойно бродит по комнатам,снует по лестницам. Наконец все смолкает.

Некоторое время спустя Кэте встает и поднимается в кабинет мужа. Он сидит за столом и пишет письмо. Черновикис переводами псалмов, воззвания к народу, гравюры из мастерской Кранаха – все отодвинуто в сторону.

«Difunta est mihi filiola mea Elisabethula...»

«Моя доченька Элизабет умерла... Сердце мое болит –оно стало мягким, как сердце женщины, так печалюсь я подочурке моей. Никогда бы раньше не поверил, что отцовскоесердце может так страдать по детям...»

Кэте читает письмо, затем садится на свое место за прялкой и безмолвно разглядывает половицы. Перо Лютера царапает бумагу еще некоторое время, затем он отшвыриваетего и встает изза стола.

– Иди ко мне, Кэте. Вместе мы смеялись, будем же иплакать вместе... – И, зарыдав, он заключает жену вобъятия.

Виттенберг, 15 мая 1530 года

«Сердечной любви моей, господину доктору Мартинусу Лютеру, в крепости Кобург находящемуся.

Сим сообщаю, милый господин доктор, что письмо Вашемы получили. Собрались все домочадцы: студенты, служанки, дети – и мы зачитали его громким голосом. Гансхензалез ко мне на колени и зашептал на ухо: «Когда же вернетсянаш милый папочка?» И я ответила: «Да, он уехал надолго,наш милый папа, но он пишет письма и, конечно же, напишети тебе, если я передам ему от тебя поклон». «Да, – сказалон, плача, – передайте ему от меня поклон, мама!»

Так я пишу Вам, милый господин доктор, чтобы Вы исыночку своему письмо отписали, ибо он частенько забываетмолиться и нуждается в напоминаниях. Любезная наша тетяЛена берет его на колени, складывает ему молитвенно ручкии произносит утреннее или вечернее благословение, как Вынас научили, господин доктор. Но он еще не в силах уяснитьсмысл слов и лишь бездумно повторяет слова, а еще блуждаетвзором по комнате или смотрит на свою сестренку Ленхен,которая сидит перед ним на полу.

Девчоночка растет и быстро развивается. Как жаль, чтоВы не можете ее видеть! Ей уже годик, и я заказала еепортрет, который и перешлю Вам. У нашей дочурки светлыелучистые глазки; малышке нравится одаривать своим вниманием любого, кто подойдет. Плачет она редко. При видебратишки радуется и взмахивает ручонками. Она так заразительно смеется, что лица всех домашних обращаются к ней.

Я собираюсь отнять ее от груди, чтобы иметь больше свободного времени. Теперь все растет и цветет, в саду и огороде полнымполно работы. Мы ждем хорошего урожая, еслибудет на то воля Господня. Вишни нынче цвели как никогда,и мне прямотаки не терпится положить детям на тарелкиспелые ягоды. Груши выглядят не столь хорошо – град сбилвесной с них много цвета, но если сейчас установятсясолнечные дни, они оправятся.

Все, кто у нас столуется, в общемто довольны, лишьворчат иной раз, что суп жидковат или каша крутовата; впрочем, коекто пытается спорить со мной изза оплаты. Недавно Якоб из Галле, тот самый, которому Вы учением своимсделали так много добра, заявил, что я дорого беру и что вЛейпциге все гораздо дешевле. Но когда я ему посоветовалапоехать в Лейпциг и там поискать себе доктора Лютера, Якобтолько рассмеялся.

Скорее бы уж закончились заседания в этом Вашемрейхстаге и Вы вернулись бы к нам! Многое надобно мнеобговорить с Вами. Мне необходим второй огород. Урожаемс моих грядок не накормить все голодные рты, а ведь сиротымилой сестры Вашей тоже живут и питаются у нас. Мне быеще пару яблонь, чтобы я могла делать мусс, да несколькогрядок под бобы и горох, да прудик для разведения рыбы.

Тут предлагают купить участок земли близ ворот Элстертор.

Я его осмотрела. Если идти мимо могилки нашей Элизабет,это будет по левую руку. Почва хорошая, черная и плодородная, не песок, сдуваемый ветром. Но я знаю: Вы ислышать об этом не хотите, потому как земля стоит денег.

Что, однако, толку от серебряных кубков в шкафу, которыеВы раздариваете по случаю, когда мне нечего положить всуп?

Получили ли Вы очки? Мастер Христиан собрался отослать их Вам в Кобург. Он так важничал, так гордился этимзаказом! Охотно прислала бы я Вам и нашего домашнегопива, но посыльный, кроме писем и портрета, ничего не хочетбрать.

Вам поклон от Вольфа. Не больното ему нравится бытьпод моим началом. Я, мол, покоя ему не даю. При этом онне особенно утруждает себя, и времени для отдыха у негопредостаточно – ну, Вы же знаете Вольфа... Ваши племянники Ганс и Георг во всем ему помогают, но вместе с теми раздражают своей грубостью. Он частенько ругает их ивроде бы даже послал к черту – дескать, родители там ихуже ждут...

Нам следует приструнить детей Вашей благочестивойсестры, иначе они внесут в дом разлад, да и Гансик ничемухорошему от них не научится.

Иеронимус Веллер помогает мне во всех будничных моихделах, но он скорее хороший учитель, чем хороший хозяин.

Он говорит полатыни и погречески, но не можетобъясниться понемецки с рыночными торговками. На дняхИеронимус начал учить Ганса буквам. Только ничего у нихне получается – по мне, ребенок еще мал для наук.

А теперь я беру Ленхен на руки, она так любит сосатьгрудь.

Поклон от меня всем друзьям и нашему племянникуКириакусу. Хорошо, что этому молодому человеку можнодоверять и что он помогает Вам в работе.

Дайте мне знать о Вашем здоровье. Досаждают ли Вамзатруднения с мочеиспусканием? Твердеет ли живот, как эточасто бывало ранее? В таком случае я пришлю Вам лекарствасвоего приготовления. Августин также интересуется Вашимздоровьем. Как видите, все мы беспокоимся о Вас. Знайтеже, что дом Ваш содержится в добром порядке, а чада идомочадцы с нетерпением ждут Вас.

Но особенно желает скорейшего Вашего возвращения,милый господин доктор, Ваша хозяйка из ВиттенбергаКатарина Лютер.

Писано мая 15 дня 1530 года после захода солнца».

Виттенберг, 1534–1540 годы

Тяжело дыша, Катарина останавливается окололестницы. В руках у нее чистые простыни – надо перестлатьпостели студентов.

Разве ступени стали слишком крутыми? Разве она невзбегала вверх по лестнице, не касаясь перил, так что попению досок наверху уже знали, кто идет?

В доме шум и суматоха. В подвале трудятся каменщики.

Возводят поперечную стену, отделяют винный погреб отбочек с сельдью. Работники вкатывают в подвал новые бочкипод огурцы и капусту.

Ребятишки шумной стайкой проносятся через холл. Маленький Пауль хнычет. Обычно он сидит на руках какойнибудь служанки. Мартин, наверное, убежал с детьми Меланхтона в сад. Слышно, как они там свистят в дудки и бьютв барабан.

Надо полагать, мама маленьких Меланхтонов – дама стонким вкусом – опять потратилась на игрушки, а потомвыяснится: дети Лютеров эти игрушки сломали... И кудаделась Ленхен? Вероятно, сидит около своего милого братца– мальчику уже пора помогать по дому, но он так легкоотвлекается. Особенно если великовозрастные дядья ерзаютрядом с ним на стульях и двигают тудасюда толстенныелатинские книги...

Катарина превозмогает себя и идет дальше. Уж скореебы потеплело. Может, ей просто не хватает солнца. Каждыйдень все то же серое небо над плоской равниной да тот жетуман над рекой... В Липпендорфе жилось лучше, даже вМариентроне, в Нимбшене, взгляд мог отдохнуть насинеющем вдали лесе. Кэте вздыхает. Давно пора вскопатьогороды, но пока все заняты подвалом, эту работу поручитьнекому. А кто подрежет розы? Обычно господин доктор спревеликой охотой делает это сам. Может, он и сегодняспустится из кабинета в сад. Да что розы?! Их к столу неподашь. Нужен салат, бобы и репа. Дыни вот хорошо пошлив рост. Надо бы за ними приглядеть, а то сгниют, как впрошлом году... А как быстро набирает вес рыба в ее пруду!

И пусть господин доктор подтрунивает над ней изза того,что она возится с форелью и карпами. Не только он, все застолом удивятся, увидев на тарелках выращенную ею рыбу.

От этих мыслей у Кэте потеплело на сердце.

По дороге к свиному рынку надо бы зайти к портному –он все никак не закончит камзольчик для маленького Мартина. А еще ей нужна большая миска, но уж мискуто онаприсмотрит на рынке сама. Пошлешь Вольфа – и он опятьпринесет облупленную, с вмятинами, никто другой на такуюи не польстится... К тому же вчера разбился кувшин длямолока, а малышка Ленхен нечаянно отбила ручку у своейкружки и расплакалась.

Преодолев половину лестницы, Кэте вновь останавливается. Голова кружится, сердце готово выскочить из груди,руки не держат тяжелые простыни. Там, в северозападномуглу огорода, следует разбить грядку и засеять ее горохом.

Господин доктор должен снова написать в Нюрнберг. Нужнысемена. Те, из Саксонии, никуда не годятся. Как бы козы незабежали в огород да не обглодали ростки, как это случилосьв прошлом году. Надо сказать Вольфу, чтобы он приладилщеколду к калитке, тогда дети будут играть во дворе. Иначепросто нельзя. А места перед домом предостаточно. Старшиедолжны следить за младшими, чтобы никто не угодил подколеса повозок. А кто присматривал вчера за Мартином?

Ведь он чуть не попал под копыта коня курфюрстова гонца.

До чего же она испугалась, услышав детский рев на кухне!

Но она знала, что это Мартин, и никто иной. Пусть и двадцать ребятишек во дворе, мать тотчас отличит, кто из нихплачет.

Никому из гостей, приехавших навестить знаменитогодоктора Лютера, не удается скрыть удивления при виде дюжины ребятишек, вырывающихся им навстречу из ворот. Даи кто такую ораву удержит? Только если господин докторвыходит во двор – о, тогда наступает тишина! Тогда они вразстановятся паиньками и обращаются к нему не иначе как «милый папочка», но стоит ему покинуть Черный монастырь...

Кэте внутренне улыбается. Однако она так и не одолелалестницу. Неужто та стала длиннее?

Внизу загремели шаги. «Добрый день, госпожа доктор!»

– мимо нее, прыгая через ступеньки, промчался Ганс Гонольдиз Аугсбурга. Балованный малый из богатой семьи, поройбрезгует едой, но добрая душа и, по словам господинадоктора, хороший студент. А госпожа доктор стелет емупостель... Собственно, этим должны заниматься Грета илиМари... Но у Греты хватает забот на кухне, а новая служанка(говорят, она тоже бывшая монахиня) пока не привыкла кнапряженному ритму дома. Может, она думала, что у Лютераей не придется трудиться. Но здесь работают больше, чем вмонастыре!

Да и сироты Эльза и Лена должны помогать Катаринево всем. Если они не хотят остаться бесприданницами, придется им научиться вести хозяйство.

Мысли Кэте прерываются. Ноги становятся ватными.

Такого с ней еще не было... Или все же?.. И опять этот жар...

– Помогите!

Трое студентов выбегают из комнаты. Один из нихбросает в сторону шляпу с пером и стремглав преодолеваетдве ступени – те самые, с которыми Кэте так и не справилась.

– На помощь!

Молодые люди в пестрых куртках беспомощно топчутсяперед потерявшей сознание женщиной. Им с трудом удаетсяее удержать, не дать скатиться вниз.

Наконец их ктото услышал.

Тетя Лена, пыхтя, поднимается наверх. Из кухни с полотенцем в руках выбежала Грета. За ней – служанки и гости.

Даже Вольф проковылял гдето за углом.

– Госпожа доктор, что случилось?

Только Лютер ничего не слышит, он сидит за столом ипишет письмо князю фон Анхальт.

– Господин доктор, вашей жене дурно. Она упала прямона лестнице!

– Все образуется, тетя Лена.

Грета и Мари усаживают Катарину на стул. Она тяжелодышит.

– Оставьте меня одну.

Лютер рывком открывает дверь:

– Что случилось? – Он все еще держит в руке письмо.

– Кэте, я как раз хотел тебе сказать...

– Господин доктор, вашей жене и впрямь плохо, – мягкоостанавливает его тетя Лена, – ей надо отдохнуть.

– Нет, нет, со мной все в порядке. – Кэте пытаетсявстать. Лютер беспомощно переводит взгляд с одной женщины на другую.

– Кэте, мне нужно ехать в Дессау. Можешь мне всеприготовить? И в первую очередь сок из бузины – тот, чтотак помогает мне, когда нечистый сжимает мою грудь?

Тетя Лена кладет свою узкую руку на широкое плечоЛютера и вежливо выпроваживает его из комнаты. Нопрежде чем она успевает затворить дверь, маленький Гансвзбегает по лестнице:

– Мама, мамочка, не болейте... Вы не должны болеть!

– Нет, Гансхен, нет. Мне уже лучше.

Кэте удается приподняться. Снизу слышен плач Пауля.

– Принесите его мне!

Эльза приносит малыша, а сама испуганно отходит в угол.

– Эльза, поставь его на пол, ему пора ходить.

Пауль некоторое время стоит на нетвердых ножках, затемс радостным криком устремляется к матери. Кэте наклоняется и сажает малыша к себе на колени.

– Отлично, мой мальчик, отлично, сыночек, теперь тыуже большой. Скоро следующий кроха появится в домегосподина доктора.

Только ребенок слышит эти тихие слова. Но Пауль необращает на них внимания. Он сосредоточенно разглядываети поглаживает пальчиками блестящую вышивку на лифематери.

* * *

Восточный ветер завывает во всех углах Черного монастыря. Свистит во всех щелях затянутых шкурами окон.

Хлопает входными дверьми и стремительно проноситсявдоль городских стен. Мертвая тишина стоит на улицах Виттенберга.

Кэте дрожит в своей постели. Лютер в широком черномплаще с поднятым воротником меряет шагами комнату.

Больше никого в доме нет.

– Хоть бы они догадались согреть воду купели!

– Не беспокойся, Кэте, только крепкая девочка моглаотважиться прийти в этот мир в такую погоду.

Он кашляет, и Катарина приподнимается в кровати:

– Иди на кухню, Мартинус, погрейся у огня! Ах, еслибы здесь была печка, хоть одно отапливаемое помещение,где мы могли бы греться зимой...

– Не беспокойся обо мне, – ворчит Лютер. – Если Господь призовет меня к себе, я охотно последую за Ним. Своюзадачу я выполнил. Библия переведена на немецкий язык и напечатана. Отныне все могут читать Писание на родном языке.

Понимают они его или нет, а я сделал, что должно!

– И ты оставишь меня одну с новорожденной?

Лютер пристыжено останавливается:

– Прости меня, Кэте, ты права. Господь подарил нам ещеодну доченьку – стало быть, нам вместе ее и растить...

– И печь сложить, у которой дитя могло бы греться.

– Ну, где ж мне все взять? Летом тебе подай огород, ине один, зимой – комнату с печью! Разве я князь, граф,разбойник или епископ, отнимающий у прихожан последнийгрош? Всегда деньги, всегда только деньги… Устал!

С улицы доносится звон колокола церкви Святой Марии.

Единственного колокола во всем городе.

– Даже крестные не смогли приехать! – ругается Лютер.

– Только бы они догадались согреть воду в купели... –шепчет Кэте.

– Курфюрст сделал нам подарок на крестины. Можновзять часть денег и отгородить одну комнату, чтобы умалютки была печка.

– Не только ей нужна печка. Но и ее отцу, и другимдетям...

Лютер останавливается у окна, затем поворачивается кжене:

– Ты храбрая женщина, Кэте. «Плодитесь и размножайтесь…» – сказал Господь36. Я верю, мы сделали достаточно для того, чтобы наполнить землю. Три крепких парня,две бойкие девочки... И думается мне, Кэте, мы с тобойтеперь заживем подругому.

Колокол смолк. Кэте сложила руки, чтобы помолитьсяза новорожденную. Затем она заснула.

* * *

Кэте распределяет среди сидящих за столом хлеб и свинойсмалец. Коекто из обедающих, взяв маленькую порцию,невольно смотрит в сторону кухни, из которой доноситсязаманчивый запах.

Наконец приходит Грета с красным от жара лицом и сдымящимся горшком супа в руках. Все молча наполняют своитарелки. Стучат ложки, на лицах проступает румянец.

Кэте удовлетворенно оглядывает обедающих. Недовольных нет. Вкусно. В напряженную тишину врываютсяголоса и смех детей – они едят на кухне. Если малыши слишком уж озорничают, их, ворча, призывает к порядку Доротея,новая кухарка. Гансу разрешено обедать со взрослыми. Онсидит рядом со своим учителем Иеронимусом. Мальчик естмолча, лишь изредка взглядывая на отца, расположившегосяво главе стола.

Наконец Лютер с грохотом ставит кружку на стол, легким движением указательного пальца захлопывает ее цинковую крышку и облизывает губы. Глаза друзей устремленына него, студенты затаили дыхание, коекто спешно разложилрядом с собой письменные принадлежности.

– Ну, что сегодня нового, господа?

За столом раздаются вздохи. Кэте доливает в горшок супи хорошенько его размешивает, чтобы не только тому, ктозачерпнет первым, досталось мясо.

– Кто сегодня возьмет слово?

На этот раз неймется Иеронимусу Веллеру:

– Господин доктор, пожалуйста, объясните еще раз, почему вы (если добрые дела наши не ведут к спасению души)с такой горячностью оспариваете Агриколу37, которыйговорит то же самое и даже больше: он утверждает, что одобрых делах наших не следует и проповедовать, ибо каждыйчеловек грешен, спасены же мы не по заслугам нашим, адаром, по благодати Божией, по милости Его?

Кэте еле слышно вздыхает. К чему поднимать эту темусегодня, в те самые минуты, когда всех ждет второе блюдо:

чудесное жаркое из свинины? Сейчас все отложат ложки всторону и с открытыми ртами будут внимать господинудоктору, который опять примется терпеливо объяснять,почему добрые дела надобно делать, хотя к спасению душиони и не ведут...

И ему, хозяину стола, достанутся лишь остатки, потомукак он в пылу спора забывает о еде...

От невеселых мыслей Катарину отвлекает племянницаЭльза – девочка возбужденно делает ей какието знаки.

Кэте жестом подзывает ее к себе.

– Говорите же простым людям, как и я говорил сильныммира сего: исполняйте долг свой и делайте добрые дела напользу ближнему своему, но не думайте, что Отец нашНебесный...

Лютер оседлал своего любимого конька и овладел вниманием окружающих. А Кэте тем временем слушает тихийшепот девочки:

– Пойдемте, пойдемте скорее, госпожа доктор, тете Ленеплохо. Катарина поднимается по лестнице следом за девочкой – та не идет, а бежит по ступенькам. Когдато и она такмогла... Где твои резвые ноженьки, Кэте? У дверей комнатытети Лены она останавливается и переводит дыхание.

Пожилая женщина сидит у окна на стуле с высокой спинкой. Голова откинута назад, у нее жар.

– Тетя Лена!

Злой кашель сотрясает высохшее тело больной.

– Надо позвать Августина! Беги, Эльза, скажи Вольфу!

И господину доктору!

Кэте садится рядом с тетей и, со страхом вглядываясь висхудавшее лицо женщины, тихо гладит ее по руке. Магдалена фон Бора с трудом поднимает веки:

– Кэте?

– Да, тетя Лена...

– Стоит ли плакать, дитя? Пришло мое время... Дай мнепопить...

Ее дыхание прерывается. Кэте выбегает из комнаты икричит до тех пор, пока ей не приносят кружку пива. Потомпоявляется врач. Он натирает мазью грудь больной и пожимает плечами. Магдалена хочет чтото сказать – и не может.

К тому времени, когда наконец приходит Лютер, в комнатеуже сгустились сумерки. После обеда за столом разгорелсяспор о смысле десяти заповедей, и он забыл обо всем... Теперьон нерешительно топчется в дверях.

Больная стонет.

Лютер громким голосом обращается к ней:

– Тетя Лена, восход утренней звезды вы увидите уже вЦарстве Божием! Что это будет за чудесное пробуждение!

Магдалена не отвечает.

Вновь отворяется дверь. В комнату входит молодаяженщина в потертом бархатном платье.

– Сиятельнейшая княгиня требует к себе госпожу Лютер!

Катарина всплескивает руками. Конечно! После обеданужно было зайти к больной жене курфюрста! Пожилая женщина отказывается есть, если рядом нет Кэте.

– Эльза, останься с тетей Леной и позови меня, если...

Элизабет фон Бранденбург обращает свое костистое иссушенное лицо к Катарине. Рядом с постелью стоит нетронутая еда. Длинные, унизанные перстнями пальцы перебирают край покрывала. Из уголков рта стекает слюна, Кэтевытирает ее платком.

– Она не притронулась к еде, – жалуется служанка.

Кэте молча берет в руки ложку.

– Приподнимите ее! – приказывает она слугам. Княгиняпозволяет приподнять себя. Безволие и безразличие написаны на ее лице. Кэте тихонько гладит ей руку.

– Ваше сиятельство, отведайте моего супчика!

Как малого ребенка, кормит она пожилую женщину сложки, дает ей хлеба, подносит к губам кубок с вином.

Затем приказывает принести теплую воду и моет больную.

После чего возвращается к тете Лене. Наступает ночь.

Дом постепенно погружается в тишину. В саду и в темнеющем у реки лесу кричат ночные птицы. Тело больнойто и дело сотрясают приступы кашля. Кэте держит тетюза руку, вытирает ей пот со лба и время от времени поитее травяным настоем.

Перед самым рассветом обе женщины на короткое времязасыпают.

Но вот петух торжественно возвестил о восходе солнца– Кэте испуганно вскакивает.

Тетя Лена лежит без движения. Она дышит тихо, носпокойно – кажется, боль отпустила ее. И вдруг, вздрогнуввсем телом, вскакивает, как подброшенная: опять началосьудушье.

Агония длится долго. Катарина зовет на помощь, но еене слышат. Наконец умирающая откидывается на подушки.

Малопомалу ее лицо принимает спокойное выражение,дыхание становится прерывистым, а затем и вовсе исчезает...

Кэте молча смотрит на освещенное солнцем лицо покойной, потом встает и закрывает ей глаза.

– Requiem aeternam dona eis... Дай же им вечный покой,Господи, и свет вечный да осияет их...

И пока ее губы шептали слова старой полузабытоймолитвы, привиделась Катарине такая картина: дверь,ведущая во внутренний сад монастыря Мариентрон, отворилась, и из нее вышла монахиня в белом одеянии и протянулаКэте кувшин с целебным настоем для больного ребенка.

– Тетя Лена!

Слезы оставляют на платье покойной крохотные пятнышки.

Пробуждается Черный монастырь, возобновляетсяобычная жизнь дома. Кэте оправляет платье и надевает наголову чепец. Слышно, как кричат дети.

Немного погодя прибывает гонец. Катарина видит из окна, как к нему направляется муж. В руках у Лютера исписанный лист. Кэте медленно спускается во двор.

– Тетя Лена умерла.

Лютер читает. Поднимает голову и смотрит на жену:

– Она на небе, с Отцом нашим Небесным. Я хотел бы,чтобы и мы уже были там.

И вновь погружается в чтение.

Кэте возвращается в дом. И плачет на кухне вместе сдетьми, пока не входит Лютер.

– Надо покормить гонца.

– Откуда он?

– От княгини фон Анхальт. Она хочет навестить мать.

– Нет, господин доктор, нет! – Голос Кэте становитсявысоким и резким.

– Она пишет, что прибудет с небольшой свитой. Кэте,мы не можем обидеть княгиню.

– Это просто невозможно, господин доктор. В монастыренет ни одной свободной комнаты. Где мы поместим княгиню?

Может, в конюшне? А ее людей отправим в свинарник?

Прикажете выкинуть вон студентов или ваши книги,господин доктор? Из жалости к старой княгине, а такжепотому, что она осталась верна новому учению, я приняла ееи ухаживаю за ней, как за собственной матерью. А теперьприкажете кормить еще и свиту ее дочери?

Да они носы воротят от моей стряпни – господское брюхо,по их разумению, нуждается в лучшей пище, чем та, которуюедим мы и наши дети. А теперь и еще высокородная дамасобственной персоной! Нет, господин доктор, я этого недопущу!

Пауль и Маргарете с плачем цепляются за юбку матери.

Мартин залезает под стол. Лютер беспомощно стоит посредикухни, оглядывается:

– А где же тетя Лена?

Наступает тишина. Кэте закрыла лицо ладонями, ее плечивздрагивают от рыданий.

Лютер скатывает бумагу в свиток.

– Я напишу, что мы не можем их принять. Хватитплакать, Кэте! Дай посыльному кружку пива. Да перестаньже! Этот вой просто невыносим.

Он прогоняет детей из кухни, гладит жену по плечам изатем тяжело поднимается в свой кабинет.

– На церковном кладбище, рядом с рынком, нет покояусопшим, – говорит Лютер. Там больше шума, чем в приемной дворца.

Тетю Лену похоронили на новом кладбище за воротамиЭлстертор, недалеко от Элизабет.

* * *

Несколько дней спустя Катарина, держа маленькуюМаргарете за руку, идет к свиному рынку. Домашний песТелпель с лаем бежит рядом. Кэте задумалась и мало когозамечает. Неподалеку от церкви путь ей преграждает Барбара Кранах.

– Я вижу, госпожа доктор, вы зазнались!

– Барбара!

Супруга богатого художника, ставшего к тому же бургомистром, как всегда, одета роскошно. Две служанки несутза ней корзины с товарами. Но на лице гордячки Барбарынет ни кровинки.

Кэте ставит корзину на землю и протягивает подруге руки.

– Как дела, Барбара?

Барбара властным жестом отсылает служанок домой.

– С тех пор как пришли известия из Болоньи... – онаприжимает к лицу платок, – я не могу больше спать, Кэте.

Все тот же сон... Я вижу его лежащим на соломе в какомтоубогом жилище. Мой сын! А мастер... По ночам он бродитпо дому и зовет: «Ганс! Ганс!» – как будто можно этим призывом вернуть сына к жизни. Он в ссоре с Богом...

Маргарете и Телпель носятся вокруг женщин. Девочкахохочет, собака заливается лаем.

– Не кричи, Марушель, – одергивает дочку Кэте.

– Он не сможет смириться с тем, что у него отняли первенца...

– Я не отпущу моих сыновей, пусть хоть все они на меняополчатся, – Кэте крепко хватает расшалившуюся дочку заруку.

– Ты не сможешь их удержать.

Зазвонили колокола к обеду.

Доверху нагруженная телега гремит рядом с женщинами.

Телпель чуть не попал под колеса.

В этом шуме женщины молча расходятся.

Добравшись до огорода у свиного рынка, Кэте первымделом направилась к пруду. Карпы стали жирными.

– Смотри! – радуется Марушель.

Однако она говорит не о рыбе. В воде отражается еесмеющееся личико. Кэте склоняется над девочкой и крепкоприжимает ее к себе. Мать и дочь нагибаются к воде.

За отражением ребенка появляется отражение стареющейженщины: сильное, волевое лицо, меж бровей – складки,глубокая борозда на подбородке, большие темные глаза,высокие брови. Концы завязанного на голове платка торчатв стороны. Маленькие волны проходят через ее улыбку итеряются в отраженном небе.

* * *

Кэте сидит в отапливаемой комнате у окна. Сквозь толстые стекла на ее руки падает слабый свет. Марушель осторожно проводит пальчиком по стеклу.

– Хорошооо! – тянет она.

– Да, – улыбается Кэте, – хорошо и дорого. Твой отецскрепя сердце заплатил за стекло. Но теперь холодный ветеростанется снаружи!

– И споет нам хороший год, – лепечет Марушель.

– Это называется Новый год, дитя мое. Но Рождествоеще не скоро.

– Нет, скоро, мама! Грета сказала: «Скоро Рождество!»

Кэте рассматривает порванную курточку Мартина. Черезкакой забор надо перелезть, чтобы так ее разодрать?

Снизу доносится шум. В холле слышны тяжелые шаги.

Раскатистый бас Лютера перекрывает треск половиц.

Рывком открывается дверь, впуская облако холода.

– Вот они где!

Лютер толкает перед собой четырех худеньких детей: трехмальчиков и девочку. Самый маленький в страхе уцепилсяза руку сестры. Старшие мальчики стоят по стойке смирно ине спускают глаз с чужой тети.

– Это хозяйка нашего дома, дети, – говорит Лютер.

Кэте откладывает куртку в сторону, бросает взгляд намужа и разглаживает руками юбку.

Тем временем Марушель слезает со своего места у окна ис удивлением смотрит на вошедших.

– Кэте, милый господин Кэте, я знаю...

– Ты же говорил, что ребятишек двое?

– Где двое, там и четверо...

Кэте проводит рукой по голове девочки. Та испуганновскидывает на нее глаза. Рот малышки полуоткрыт, рукитрясутся.

– Барбара была потрясена, когда узнала, что ты собираешься сделать: «В Виттенберге начнутся беспорядки.

Люди обвинят вас в том, что вы впустили в город чуму».

Лютер сжал кулаки:

– Они оставляют собственных детей умирать с голоду,будто кончилась на земле любовь человеческая! Я говорютебе, Кэте: гораздо больше людей умерло от страха, чем отчумы!

– Да, господин доктор, возможно, вы правы, вот толькосиротам от этого какая польза?

Кэте одаривает его тяжелым взглядом. Конечно, Лютерзнает, что она не прогонит из дому ребенка, даже если тотболен чумой.

– Пойдемте, – говорит она коротко и берет младшегомальчика за руку. – Сначала мыться. Первым делом Гретавас основательно выскоблит. Затем на кухню – вам надохорошенько поесть. А потом я покажу вам вашу комнату.

Вечером, укладываясь в постель, Лютер говорит:

– Прости меня, Кэте.

– За что я должна прощать вас, господин доктор?

– Я подумал... Когда узнал, что после смерти профессораи его жены осталось четверо сирот... я побоялся...

– Чего ты испугался, Мартинус? Что твоя жена оставитнесчастных умирать с голоду? Ты об этом подумал?

– Нет, Кэте, но я все же боялся, что ты...

– Ах, если бы у меня был клочок земли!

– Кэте, да у тебя и так много огородов!

– Да, огороды, огородики, сады и садики – один раз повернулась, и весь урожай в руке! Мне нужен большойземельный надел, Мартинус, поле, по которому гуляет ветер.

И лошади – это поле обрабатывать. Ты всю жизнь провел вчетырех стенах...

– Кэте, это слишком! Ведь у тебя на попечении целыймонастырь!

– Монастырь, полный голодных ртов! Теперь ещечетверо приемных детей и... скоро... у нас появится ещеодин ребенок.

– Нет, Кэте!

Лютер садится в кровати, прямой как свеча.

– Я не хотел этого! Это грешная плоть моя... О, несчастный я человек!

– Оставь в покое свою грешную плоть. Я твоя жена.

И еще не так стара, чтобы не родить дитя. Не одна женщина в сорок лет родила здорового ребенка.

Со стоном откидывается Лютер на подушки.

– Мне надо было сдерживать себя... Другим я проповедую воздержание, а сам... Я пожилой мужчина и был ужетак близок к смерти. Ты ведь знаешь: я простился с вами ибыл бы доволен своей участью...

– Но Господь возродил вас для жизни, господин доктор,мне и детям на радость. Подумайте о том, сколько лет былоАврааму.

– Да, Кэте, возражая мне, ты цитируешь Библию. Увымне, человеку, позволившему женщинам читать Писание!

Твой пример с Авраамом в данном случае неуместен. Норебенок ни при чем. Примем его с благодарностью на рукинаши, как и всех до него. А теперь спи, Кэте, и молись, чтобынечистый оставил меня в покое нынешней ночью. Днем –люди, ночью – лукавый. Как душе это вынести! О, ГосподиИисусе Христе!

И с этими словами Лютер задувает свечу. Скрипиткровать, и спустя короткое время он уже дышит спокойно ировно. А Катарина думает о том, что больше свиней при всемжелании в свинарнике не поместится.

* * *

Жар горячими волнами пробегает по телу Кэте. Кажется,от него вотвот лопнет голова.

Словно сквозь стену слышит она недовольный голосАвгустина:

– Несите свежие полотенца! И чашку горячей воды –быстро!

Хлопают двери. Ктото бегом спускается, а потом поднимается по лестнице. Боль разрывает ее, отступает и накатывает вновь. Она кричит: «Нет!» Ей гладят руку, кладутчтото холодное на лоб. Невыносимая боль заставляет еестонать и метаться.

И тут она теряет сознание.

А когда приходит в себя, чувствует, что боль поутихла,однако Катарине не шевельнуться. Двери распахнуты настежь – коекакое тепло проникает из отапливаемой комнатыв спальню.

Сквозь узкое окнобойницу сыплет в комнату снежная крупа. Лютер стоит на коленях подле постели жены,зарывшись лицом в соломенный тюфяк. Она легонькопритрагивается к его крепкому, заросшему темными вьющимися волосами затылку. Он вздрагивает и поднимаетголову.

– Кэте, Кэте, не умирай! Это я, я во всем виноват!

Он всхлипывает, как дитя:

Рука женщины слабеет, соскальзывает, но он хватает ееи прижимает к губам. Слышно, как галдят на улице ребятишки. На какоето время она приходит в себя.

– Что с детьми, Мартинус?

Он вскакивает:

– Говори, говори же со мной, Кэте! Ты поправишься,Кэте! С детьми все в порядке. Но ты им нужна. Ты намвсем нужна, Кэте!

– Ленхен! – зовет он.

Тоненькая девочка появляется в дверях.

– Ленхен, мама заговорила! Скажи об этом доктору Августину! И зайди на кухню. Пусть Доротея подогреетмолоко.

Магдалена бросается отцу на шею и выбегает из комнаты.

Несколько минут спустя она возвращается с кружкой в руке.

– Попробуйка! – говорит Лютер и отступает от кровати жены. Резким движением откидывает он спутанныеволосы со лба и смотрит, как дочь осторожно и терпеливопоит мать с ложечки.

В холле скрипят половицы. Все говорят шепотом. Лютерспускается вниз. Йонас и Меланхтон сидят за столом и выжидательно смотрят на него. Входит друг Лютера Бугенхаген, снег блестит на его шляпе.

– Она заговорила. Ленхен поит ее молоком.

– Да славится имя Господне!

Друзья рассеянно листают книги, лежащие перед нимина дубовой скамье.

Ленхен входит в комнату и показывает всем кружку.

Мама почти ничего не выпила!

– Мне кажется, она заснула.

– Милый ребенок... – Лютер сажает дочь к себе на колени и крепкокрепко обнимает ее. В дверях, вопросительнопоглядывая на хозяина, переминаются с ноги на ногу домочадцы. Лютер делает отстраняющий жест рукой. Друзьятоже собирают свои бумаги.

– Продолжим завтра, – говорит Лютер. – Как сказаноу пророка Иеремии: «Они пошли со слезами, а Я поведу ихс утешением»38. Подумаем, какой немецкий глагол будетболее уместен. Что имел в виду пророк? Может, не «поведуих», а «укажу им путь»? Или даже: «сохраню их в пути»?

Или это все же ближе к понятию «исцелять»? Надо посмотреть в списке с древнееврейского. Завтра это обсудим.

На сем заканчиваю, и всем – спасибо.

Собравшиеся молча расходятся. На лестнице еще долгоприглушенными голосами задаются вопросы.

Ленхен опять садится на стул подле матери. Остальныедети окружили отца.

А Лютер мрачно уставился в пространство.

– Папа! Позвольте принести вам лютню? – раздаетсяголос Пауля.

– Ты прав, сынок. Сатана не любит песен. Песнямивыгоним из дома нечистого. Мама услышит их и останется снами! Где же лютня? Где песенник? Начнем!

Дети поют сначала несмело, затем все дружнее и стройнее. Кэте открывает глаза.

– Вам лучше, мама? – спрашивает Ленхен.

Кэте тихо вздыхает. И погружается в легкий исцеляющийсон.

* * *

Во дворе цветет груша. Вокруг нее расположилисьвзрослые члены семьи. Отдельный кружок образовали дети.

Даже Лютер покинул свой кабинет и задумчиво прохаживается с Меланхтоном по двору. Кэте сидит на скамеечке подцветущим деревом и обметывает скатерть.

Время от времени она поглядывает на беседующих мужчин. У них такие серьезные лица, что никто не отваживаетсяк ним подойти. Но все знают, о чем говорят эти столпыпротестантской веры – речь наверняка идет о тайном двоеженстве ландграфа39 Филиппа. Настолько «тайном», чтодаже воробьи чирикают с крыш: «Это Лютер позволил!»

А дети спрашивают матерей: «Что за незаконный брак уландграфа?»

В то время как погруженный в себя Меланхтон шагает подвору с опущенной головой, Лютер громко излагает своимысли и возбужденно жестикулирует:

– Бесстыдство архиепископа, живущего одновременно сдесятью женщинами, для них лишь грешок... Этот же предложил фрейлейн честный брак...

Студенты переглядываются, усмехаясь.

Катарина обеспокоена. Вчера нежданнонегаданно прискакал гонец с известием о приезде ее старшего брата. Онакосится на мужа. Как он отнесется к шурину – человеку,совершенно незнакомому? Да она и сама давно забыла лицоГанса. Похож ли он на отца? Неужели и ему присуще высокомерие? Будет ли он, как и многие дворяне, сквернословитьи высмеивать приверженцев Лютерова учения?

Солнце клонится к западу. Пора ужинать. Кэте встает икивает домочадцам, нетерпеливо ожидающим ужина. Сегодня она рада всем, кто собрался у ее большого стола. Пустьон приезжает, ее благородный брат, пусть убедится, с какимрадушием она ведет свой дом!

Он приезжает поздним вечером. Лютер с друзьями ужедавно сидит у себя в кабинете.

Они переводят на немецкий язык «Плач пророка Иеремии» и подыскивают точные слова. Тем временем во двормонастыря въезжает всадник. Это Ганс фон Бора.

Сестра выходит навстречу брату.

– Не ожидал увидеть вас, сестра, при таких обстоятельствах.

– Рада вас видеть, господин фон Бора.

– Госпожа доктор была столь любезна, что написала мнеписьмо, хотя я и не способствовал ее бегству из монастыря.

– Я не злопамятна. Как дела у вас и вашей семьи?

– Спасибо, плохо. Ничего нет, лишь детей вдосталь. Ноя вижу, и здесь этого добра хватает.

– Мы за это благодарим Бога.

– Вам, бывшей монахине, так и полагается поступать.

– К сожалению, я не могу помочь вам деньгами.

– Может, вы будете не прочь выкупить часть отцовскогонаследства? Я приехал предложить вам деревеньку Цюльсдорф. Лишь это имение фон Бора еще не продано, не заложено, не пропито.

– Ну и о чем ты говорила со своим братцем? – любопытствует Лютер вечером. Кэте сидит на краю кровати,заплетает волосы в косу. И молчит.

– Тяжело тебе пришлось? Он тебя не обидел?

– Нет, – Катарина встает с кровати; она еще не приняларешения. – Когда я этой зимой была при смерти, господиндоктор, вы мне чтото обещали, не так ли?

– Я? Обещал? Какое легкомыслие с моей стороны!

– Да, вы это сделали. Сказали: «Если я найду подходящий участок земли для тебя, Кэте, он будет твоим...» Гансхочет продать мне Цюльсдорф.

– А цену он назвал?

– Семьсот гульденов, но, полагаю, он согласится и нашестьсот.

– О, я, несчастный! Где же их взять?

– Если бы вы брали деньги за свои писания, которые людивырывают у вас из рук, если бы выручали за них хотя быполовину того, что берет ваш друг Ганс Люфт, печатающийваши труды, нужда давно покинула бы наш дом, милыйгосподин доктор!

– Нет, Кэте, так ты рассуждать не должна! Но я поговорю с курфюрстом. Я скажу ему: эта ненасытная жадина,моя жена, не дает мне спокойно работать...

Кэте залилась счастливым смехом:

– Поступай как хочешь, Мартинус, но если я станухозяйкой Цюльсдорфа, ты больше не услышишь от меняжалоб!

– Охотно верю, милая женушка, ведь тогда ты не станешь задерживаться в Виттенберге подолгу. Правда?..

Цюльсдорф, 1540–1541 годы

Ветер гонит по небу серые громады облаков. Пониклипод дождем леса. С тента фургона в лужи стекает вода, колесато и дело застревают в грязи.

– Стой!

Лошади мгновенно останавливаются и встряхиваютмокрыми гривами. Адам приподнимается на передке истаскивает с головы шапку. Кэте откинула тент и схватилавозницу за плечо:

– Там! Разве не видишь?

Адам, проворчав себе чтото под нос, сворачивает налево,на почти заглохшую дорогу – в ее глубоких колеях полноводы. Кэте откидывается на спинку скамьи. Дождь сечет еелицо. Они проезжают мимо бывших ворот – от них уцелелтолько столб. Большой тощий пес с лаем бросается им навстречу. Из сарая (у него нет дверей) собаку окликает женский голос. Не успел Адам помочь Катарине, как та ужевыпрыгивает из фургона и пробирается между луж к дому,из печной трубы которого поднимается слабый дымок. Несмотря на злобный собачий лай, там, кажется, никто незаметил ее прибытия или не хочет замечать.

Катарина с трудом справляется с тяжелой деревянной дверью. И идет в темноту. Некоторое время спустя к ней шаркающей походкой подходит старая женщина с жировым светильником в руке. Она поднимает светильник выше. Летучиемыши испуганно мечутся по коридору.

Кэте откидывает капюшон и оглядывается.

– Иди в зал, – приказывает она старой служанке.

Слабое пламя танцует перед Катариной. Скрипит дверь.

В маленьком зале полумрак. Ветер свистит в окнах, наглухозакрытых портьерами.

Кэте кладет на стол узелок и оглядывается. Берет из рукдрожащей старухи светильник и светит на стены.

– Здесь!

В неверном, колеблющемся свете оживают на портретеглаза молодой женщины. Лицо ее погружено в темноту, губысложены в вымученную улыбку.

– Мама!

Старуха начинает хихикать. Кэте ставит лампу на стол ирезко произносит:

– Прекрати, Жозефа! Где остальные портреты? Почемунет огня в камине? Еда для нас приготовлена? Или вы полагаете, если идет дождь, то и в доме делать нечего? Я хочувзглянуть на скотину. Надо задать корм лошадям. А завтраутром Адам выяснит, где именно прохудилась крыша...

Она замолкает; наступившую тишину нарушает толькомонотонный стук капель по столу.

– Нужен лес, – вздыхает Кэте. – Много леса. Если бымне удалось приобрести его до зимы. Но наверняка пройдети зима, и лето...

«Любови сердца моего, высокоученному и всемирнознаменитому господину доктору Мартинусу Виттенбергскому, а также всем чадам, домочадцам, и гостям –благодать и мир вам в Иисусе Христе!

Мы прибыли сюда без особых происшествий, преодолеввесь путь от Эйленбурга за день и сохранив в целости нашинвентарь. Многое переменилось здесь за последний год, ноизза бессовестного обманщика, амтмана40 из Альтенбурга,нам попрежнему не хватает леса – хотя дом и приведен впорядок, в хлеву одна стена настолько прогнила, что присильном ветре того и гляди рухнет.

Поэтому умоляю Вас от всего сердца, милый господиндоктор, попросите курфюрста известить меня, когда я смогувновь привезти лес из Альтенберга. Тоскливо становится уменя на сердце при взгляде на то, как мало сделано за год.

Да и люди здесь обленились изза упадка в хозяйстве,лишь за коровами присматривают как подобает. Окрестныекрестьяне враждуют с нами изза пастбищ, издавнапринадлежавших имению. Вот что случается, когда нет настоящего хозяина, знающего свои права. Но рожь уродиласьнынче такая, что любодорого глянуть. Дорогой Отец нашНебесный послал в должной мере и дождя, и солнца. Овсадля лошадей мне, однако, не хватит на все лето. Не могли быВы попросить коголибо из друзей, одолжить нам его внебольшом количестве? После жатвы я все верну – вот моеслово. Нынче я посеяла достаточно овса.

Ленхен и Марушель вместе со старой Жозефой вычистили и отскоблили дом так, что он теперь сверкает, точногосподские хоромы; здесь есть все необходимое для нашегогосподина доктора, и дом только и ждет, когда же Вы наконецповернетесь спиной к строительству крепости в Виттенберге.

Быть может, в Цюльсдорфе, в тишине, провидение послалобы Вам новые силы и свежие мысли. Тут никто не возводитстены перед нашим домом, как в Виттенберге.

И местным женщинам некогда часами торчать на рынкелишь для того, чтобы похвастаться украшениями. Господьже щедро украсил здешние поля цветами.

Мне хорошо на моей земле, господин доктор, и я желалабы, чтобы и Вы прибыли сюда и отведали за нашим столомдичи из богатых ею окрестных лесов. Скоро созреют вишни.

К ним я купила бы для Вас бочонок вина из Альтенбурга.

Со мной портрет матери. Рядом с ним я велела повеситьнаши изображения. Добрый Йоганн высек их на камне.

Господин доктор получился очень уж молодым (Йоганн Васни разу не видел), я слишком старой. Девочек это развеселило. Зато теперь все могут видеть, кто хозяин в этомименьице. А еще для господина доктора посадила я розовыйкуст – бутоны на нем уже набухли...

Заканчиваю, пора перед сном прочитать с детьми вечернееблагословение, как Вы нас научили. Да и светильник мойуже почти потух, и мы можем хорошо экономить на освещении. Завтра рано утром Божье солнышко опять осветит мир.

Скажите мальчикам, пусть хорошо учатся на радость учителям. Может, тогда их добрый отец позволит им приехать внашу деревеньку, чтобы они на воле, присматривая закоровами и лошадьми, могли упражняться в латыни.

Не забывайте заповедей Божьих и следите за тем, чтобыу доброго отца Вашего было пиво на столе. Через нескольконедель мы прибудем к Вам с телегой, полной таких сокровищ,что любой князь позавидует.

Писала в Цюльсдорфе после праздника Святой Троицыв 1541 годуКатарина Лютер».

Кэте гасит светильник, запечатывает письмо и встает. Наулице сгустились сумерки. Она зовет девочек, но никто неоткликается. Катарина находит дочерей в их спальне насоломенных тюфяках в крепком сне. Женщина выходит издому. Ахаб, большой дворовый пес, жмется к ней.

Он первый понял, кто хозяин в доме...

Из конюшни доносится легкое пофыркиванье лошадей.

Коров подпасок давно выгнал в ночное.

Скоро родятся телята.

В лунном свете лежит перед ней дорога, идущая черезвосстановленные ворота в поля и сады. Неподалеку, к востокуот усадьбы, катит свои волны река Мульде – течет она имимо разрушенных стен монастыря Мариентрон. А гдетотам, на севере, в двух днях пути, – Виттенберг...

Много дорог пересекает страну. Туда и сюда. Однаждыи она вышла в путь. Еще ребенком. С этого двора.

А теперь вернулась. Госпожа фон Цюльсдорф.

Кэте улыбается.

* * *

Телега подкатывает к воротам. Кэте стоит перед дверьюдома, уперев крепкие руки в боки. Да! Теперь подвод наверняка хватит! Но яблоки! Марушель и Ленхен в саду за домомнаполняют корзины. Красный шар солнца уже поднялся надлесами Альтенбурга. Надо спешить! Старая Жозефа машетвеником около телеги. Адам спрыгивает с передка и вытираетпот со лба.

– Да, госпожа доктор, мы смогли! – Он с гордостью указывает на пару гнедых лошадей. – Вот это кони! Ими можногордиться.

– Напои их, Адам, и вычисти щеткой! От похвалы онине насытятся.

Какойто человек приближается к имению по пыльнойдороге.

– Кто это?

Ахаб с громким лаем выбегает из сарая. Незнакомец идетмедленно – видно, что он устал.

– Это Урбан, госпожа доктор! Это Урбан!

Кэте вздрагивает. Посыльный из Виттенберга?

Приподняв юбки, она бежит через двор. Урбан останавливается у ворот и беспомощно оглядывается по сторонам.

Увидев хозяйку, облегченно вздыхает.

– Урбан, у тебя для нас весточка?

– Да, письмо от господина доктора.

Они покидают жаркий и пыльный двор и идут на кухню.

Когда Катарина раскрывает письмо, ее руки дрожат. Урбантем временем жадно пьет холодное молоко, вытирает губытыльной стороной ладони и рассказывает:

– И этой женщине вы доверили вести хозяйство! Еслибы Доротея не осталась вам верна, многое просто исчезлобы из дому! Называла себя Розиной фон Трухсесс, монахиней, а на самом деле была обыкновенной крестьянкой.

Она...

Кэте подходит к окну и читает:

«Моей любимой хозяюшке, докторше, торговке на свиномрынке и госпоже фон Цюльсдорф.

Любимая Кэте, отправляю Урбана к тебе, дабы ты зналазаранее о наступлении турок и не пугалась зря. Меня удивляет, что ты сама не посылаешь весточки о себе: знаешь ведь,как мы тут обо всех вас беспокоимся, особенно с тех пор, какМайнц, Хайнц, да и многие дворяне из Майссена стали намврагами. Продай что можешь, купи необходимое и возвращайся. Видать по всему, наступают тяжелые времена, иизза наших грехов покарает нас Господь десницей гневаСвоего...»

Распевая веселую песенку, появляются во дворе Марушель и Ленхен с полной корзиной краснощеких яблок.

«Что за день! – думает Кэте, – Господь изливает на насбогатство земли своей, но насладиться им не дает». Онаскладывает письмо и прячет его в карман передника.

– Адам, мешки надо наполнить сегодня. Жозефа, испекинам три хлеба в дорогу. Послезавтра мы выезжаем.

– Так быстро, госпожа?

Урбан между тем с удобством устроился на скамье передрозовым кустом. Кэте подсаживается к нему:

– Рассказывай дальше!

Она берет в руки корзину с бобами и принимается наполнять ими мешки.

– Господин доктор с криком и скандалом выгнал эту фальшивую монахиню из дому. Все, что Розина говорила о себе,оказалось ложью. К тому же... – он понижает голос и с ухмылкой оглядывается, – выяснилось, что она брюхата.

Кэте вздыхает.

– Господин доктор бушевал в своем кабинете. Мальчишки попрятались по комнатам и носа оттуда не казали.

Остальные кинулись успокаивать хозяина. А потом пришлиизвестия о турецком наступлении. Они приближаются.

Кровавый пес, Генрих Брауншвейгский41, опять заставилговорить о себе. В общем, – Урбан покусывает соломинку икачает головой, – наш господин доктор полагает, что столькозла сразу против воли Божией Господь больше выдержатьне может. С этим известием он и послал меня к вам.

Катарина завязывает мешок и вытирает руки о передник.

– Ступай на кухню, Урбан, пусть Жозефа нальет тебе суп,а затем отдохни. Завтра будем укладывать вещи. К счастью,урожай уже под крышей. Продажу я поручу Адаму.

Кэте смотрит в небо. Птицы собираются в стаи и улетаетна юг. Осенние туманы стелятся над речной долиной.

«Слишком уж я задержалась», – думает она.

Виттенберг, 1542–1546 годы

– Перестань плакать, Кэте! Она теперь в садах Божиих своим милым голоском славит Создателя, а ты плачешь.

Да прекрати же! – Лютер грозно возвышает голос.

Они одни в комнате, облицованной деревянными панелями. Окна распахнуты настежь; предзакатное солнце золотит сады и стены Черного монастыря. Кэте сидит на своемместе у окна и прижимает к глазам платок.

– Перестань!

Она сморкается и поднимает на мужа глаза:

– Почему я должна перестать? Умерло мое дитя. Кто мнезапретит оплакивать его?

Лютер прерывает свою беготню по комнате и поднимаетуказательный палец:

– Ты должна благодарить Бога, как Иов, слышишь?

«Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!»42 Твоей доченьке сейчас хорошо. Она умерла, каксвятая. Если бы только на то была воля Его, чтобы и мы –как она. Разом освободились от зла. От турок, папистов,неверных друзей...

– Ах, да, я должна благодарить Господа. А вы, господиндоктор? Кто, как не, вы проплакал три ночи подряд, лежарядом со мной? Так вы благодарили Бога за то, что Он взялот вас вашу дочь?

– Знаю, знаю, Кэте, я был слаб – плоть наша хочетудержать то, что ей принадлежит... Она была таким милым,таким славным ребенком...

Дверь тихо отворяется. Испуганно озираясь, входит Эльза, племянница.

– Ну, что там еще? – рявкает Лютер.

– Доротея послала спросить, сколько пирогов испечь квоскресенью. – От страха девочка заикается.

– Пироги... пироги! Не хочу я никаких пирогов, не хочуникаких гостей, – всхлипывает Кэте.

– Да замолчи ты, наконец!

Эльза беспомощно переводит взгляд с Лютера на Катарину.

– Скажи кухарке – гостей не будет.

Лютер выталкивает племянницу за дверь и вновь обращается к жене:

– Кэте, покорись воле Божией! Покорись! Я это сделал.

И тут же выходит из комнаты. Катарина слышит, как мужотдает распоряжения внизу. Немного погодя его тяжелыешаги загромыхали по лестнице – он поднялся наверх, в классную комнату. Кэте попрежнему сидит у окна.

По чистому небу летит стая диких гусей. Их тоскливыйгогот эхом отдается за городом.

Вскинув голову, Кэте следит глазами за гусиным клином.

Лишь кусочек неба над головой. А там, в Цюльсдорфе, какдалеко видно окрест! Опять Адаму приходится вести дела водиночку. С превеликой охотой и она осталась бы на сбореурожая, но внезапно заболела Ленхен...

И вновь она видит себя с больным ребенком на руках напыльных городских улицах, в тряской телеге. Вновь мучаетсяот полуденной жары, вновь ощущает жажду и страх.

Вспоминает ночной визит врача, озабоченно качающегоголовой у постели Ленхен, медленное угасание жизни в маленьком теле, лежащем на ее, Кэте, руках, и – сон.

Перед ней стояли два молодых человека.

– Что вам здесь надо? – удивленно воскликнула она. –Что делаете вы, богато разодетые и сияющие, у постели моегоребенка?

– На брачный пир мы отведем ее, на брачный пир.

Проснувшись, она возликовала:

– Ленхен, Господь не хочет твоей смерти! – И тотчаспоспешила поделиться радостью с Меланхтоном, пришедшимпроведать больную.

И потом – его лицо! Страдание было в его взгляде, и онавдруг поняла: не мать обрядит дочь на свадьбу и не земнойотец вложит руку дочери в руку здравомыслящего мужчины – Господь позвал девочку на брачный пир... Никогдабольше не услышит она ее пения и смеха в саду, никогда больше милый голосок не прошепчет на ухо:

– Мама, мне надо вам рассказать...

И слезы опять текут потоком. Кто запретит матери оплакивать свое дитя?

Поднимается холодный ветер. Из сада доносятся голосамальчишек, возвращающихся с занятий, Пауля и Мартина,племянников и сыновей Меланхтона. Вместо того чтобычитать о святом Августине43, они гоняют кур по грядкам.

Кэте прислушивается. Если до Лютера долетят крикишалунов, он вновь пригрозит наказать их палкой. К счастью,муж в таких случаях больше дает воли словам, чем рукам, и,если она вовремя оказывается рядом, до побоев дело недоходит...

Надо бы встать, пойти на пивоварню или в свинарник,где заболела свинья. Но Кэте продолжает сидеть. Рассеянносмотрит на свои руки. Кажется, будто их тыльную сторонупокрыли незнакомые письмена – так вздулись вены. Неэтими ли письменами запечатлел Господь свою волюотносительно ее жизни?

В эти руки взяла она своего ребенка после родов; этимируками его мыла и пеленала, ласкала и кормила; этими рукамиотерла испарину с горячего лба, когда стало ясно – конецблизок...

Слезы опять брызжут из глаз. Она вспоминает Барбару,ставшую после потери сына такой гордой и неприступной.

Барбара умерла, и тетя Лена, и маленькая Элизабет, а теперьеще и четырнадцатилетняя Ленхен – такая юная! А Лютертвердит об Иове. Возможно, сыновья Иова были старше.

Но лучше ли это было для них?

Нет, Иов – мужчина. Ему были неведомы материнскиечувства. Мария, Мария из монастырской церкви – вот оназнала, она прошла через те же страдания!

Катарина думает о Гансе, своем старшеньком. Высокий,тонкий, бледный, с широко открытыми глазами – такимпредстал он перед ее мысленным взором. Ганс и егодвоюродный брат Флориан находятся в Торгау, всегото вдвух часах езды отсюда, но она не знает, как у него дела. Да,сын всегда утверждал, что в школе господина Кроделя и вдоме госпожи Кродель ему живется хорошо. И учитьсялучше там, а не в гудящем, точно улей, Черном монастыре.

Но когда Ганс после похорон сел в фургон, не сглотнул лион тайком слезы, которые никто не должен был видеть, и впервую очередь отец? Его отец! Самто Лютер постоянноноет, как ребенок, – дескать, нечистый слишком уж его мучает, – но другим жаловаться не позволяет, и сыну особенно.

Кэте вздыхает. Ее взгляд останавливается на обручальномкольце, которое она носит столько лет. Кроваво светитсярубин – на перекладине креста! Да это было кольцо монахини, и монахиня эта, Христова невеста, вышла замуж заземного мужчину. Имя его выгравировано на тыльной стороне кольца. Но снаружи – тонкая работа златокузнеца –изображение Распятого. Что ж, брак – это тоже крест.

Она встает, закрывает окна и поднимается в комнатуЛютера.

Когда Катарина входит, он, не глядя на нее, ворчит:

– Тебе следовало бы трижды в день благодарить Бога зато, что твой муж христианин.

– Я делаю это шесть раз на дню, но можете вы мне сказать, почему?

Лютер улыбается:

– Я как раз пишу базельскому городскому совету: прошу, чтобы они не запрещали издавать Коран. Его снова перевели – вот и пусть наши женщины прочитают про турецкиеобычаи и про то, что там разрешено мужчине брать четырежены.

С этими словами он швыряет перо в сторону и начинаеткопаться в груде книг, валяющихся на столе.

– Вот! Хочу прочитать тебе эпитафию, сочиненную мноюдля могильной плиты нашей Ленхен.

Лютер с пафосом читает корявую эпитафию из шестистрочек, Катарина кивает без особого восхищения.

– Хотел добавить, что мы все желаем быть там, где онасейчас находится, но потом решил, что эти слова могут неверно истолковать.

– Думаю, Отец Небесный знает, для чего мы посланына эту землю. Нам следует быть покорными Его воле. Невы ли все время твердите об этом, господин доктор?

– Я и покоряюсь, госпожа доктор, и в данном случае даженесколько лучше вас.

– Не вы произвели этого ребенка на свет, не вашу грудьон сосал, не вы кормили его с ложечки.

– Но я тоже его любил.

– Тогда поймите меня: я беспокоюсь о Гансе. Боюсь, чтоон заболеет от тоски по дому. Я сказала сыну: если тебе будетплохо в Торгау – возвращайся.

– Да чтоб меня черт!.. – Лютер с такой силой ударяеткулаком по столу, что подпрыгивает чернильница. – В които веки у парня появилась возможность взяться за учебу истать мужчиной; ему хорошо у нашего друга Кроделя, нотут появляешься ты и...

– Я говорю вам: меня беспокоит то, что он бледен. И онтак мало ел.

Лютер подскакивает:

– Это было в те дни, когда умирала Ленхен. Кому из насшел тогда кусок в глотку? Конечно, он переживал за нее, каки все мы. Но я не вижу причины... Нет, Кэте, Ганс останетсяв Торгау. Это изза тебя наш мальчик такой мягкий и нежный.

Пора ему стать мужчиной. И слышать не хочу о еговозвращении.

Лютер возбужденно бегает по комнате, а Кэте время отвремени подносит к глазам платок. Наконец она встает иговорит:

– Разве не сказано в Писании, что отцы должны любитьсвоих детей? Надо бы и вам хоть когдато проявить к нимрасположение, а не ругаться беспрестанно.

– Кто любит сына своего, тот воспитывает его! Ты –женщина, тебе этого не понять.

– Я вижу: Господь – строгий Отец, и вы стараетесь подражать Ему, господин доктор. Но мне иной раз с трудомверится, что Он Своего единственного Сына...

– Не бери грех на душу, Кэте! Господь это сделал длянас, для всего мира!

– Ну, а я бы все равно так не поступила, – шепчетженщина, закрывая за собой дверь.

Этому жаркому дню, кажется, конца не будет. Катарина,вернувшись из пивоварни, остановилась во дворе.

В тени грушевого дерева сидят студенты, тут же сидятслужанки, дочь и племянницы Лютеров – как будто во двореи в саду нечем заняться!

– Эльза, Анна, Маргарете!

Девушки вскочили. Эльза зарделась, Анна потупилась,и только маленькая Марушель с хитрецой глянула матери влицо:

– Ах, мамочка, ведь слишком жарко!

– Марш в огород! Что – грядки уже политы? Доротеенужны овощи на завтра. И посмотрите, не созрели ли дыни.

– Мы вам поможем, девушки! – воскликнул стройныйюноша – он только что прибыл из Нюрнберга и передалхозяйке Черного монастыря поклоны от некоего ИеронимусаБаумгэртнера. Поклоны и новости, от которых сердце Катарины забилось сильнее.

Дела у Иеронимуса шли из рук вон плохо, он находился взаточении, в темнице – такие вот новости... Безбожником иразбойником стал Иеронимус – мыслями Кэте унесласьдалеко от сегодняшнего дня, иначе бы она воспротивиласьтому, что за девушками в огород устремилось сразу семеропарней.

С недоверием посмотрела им вслед Катарина. Много жеони там наработают! Из свинарника донесся визг испуганныхживотных. А от колодца – смех и крики разгулявшейсямолодежи; вместо огорода юноши и девушки поливали водойдруг друга. До чего же свободными стали нравы! Без всякогостеснения преследуют нескромные взоры молодых людейкаждую маломальски привлекательную особу женскогопола. Да и тайные помолвки нынче уже не редкость. Господиндоктор даже обрушился с кафедры на эту новую моду, поскольку она расшатывает устои общества.

Кэте в изнеможении опустилась на каменную скамью,стоящую у въезда в монастырь. Она сидела под балдахином,выдолбленным из песчаника, – на его внутренней сторонебыла вырублена роза. Роза Лютера44. Место против нее, надругой стороне портала, оставалось свободным. Однако там,на балдахине, был изображен тот, кому это место принадлежало. Увидеть бы его, поговорить с ним об Иеронимусе, омолодежи, играющей в саду, о нынешней засухе, о слухах,распространяемых о новой войне. До чего же быстро и не влучшую сторону меняется мир!

Солнце уже высоко поднялось над городом; Катарина попрежнему пряталась от него под каменным балдахином, а водворе, под деревьями, расположилось несколько молодыхлюдей.

Хорошо сидеть вот так, чувствуя руками прохладукамня.

Иеронимус страдает от жажды в заточении, Мартинусгдето в пути. Он должен со дня на день прибыть домой изЦейца, куда ездил навестить старого друга Амсдорфа. Каждая поездка давалась Лютеру с трудом. С каким настроениемон вернется? Постель ему приготовлена, пиво сварено.

Только бы приехал!

Прыская в кулачки, к ней подошли девушки; юбки на нихбыли мокрыми.

– Госпожа, мы принесли самую спелую дыню! – Аннаподняла вверх яркожелтый плод. Но Катарина все равнозаглянула в корзину и критически осмотрела ее содержимое.

– А вот эта? Она еще не вызрела. Нельзя ли быть внимательней?

Женщина недовольно отвернулась. И этими мелочаминадо заниматься самой...

Если бы она была в Цюльсдорфе! Там жара не скапливается меж каменных стен; там не торчат на каждом углумолодые бездельники, не глазеют на прохожих с открытымиртами, не провожают девушек свистом. Господин доктор тожемог бы покинуть Виттенберг. Разве нельзя жить и работатьв Цюльсдорфе? Она погрузила бы его книги на телегу, аогороды продала...

Но этому, конечно, воспротивятся курфюрст и университетская профессура.

Да и что Виттенберг без него?

Кэте встала и направилась в дом. Что толку мечтать оЦюльсдорфе? Навеки будет она заточена в этих каменныхстенах.

Шум, донесшийся с улицы, заставил ее остановиться.

– Мама, карета! – Пауль с друзьями неожиданно возникли изза угла. – Папина!

Взметнув облако пыли, по двору загромыхал экипаж.

Кони как вкопанные замерли подле дома еще до того, какпрозвучала команда кучера.

Усталость Кэте как ветром сдуло:

– Вольф! Якоб! Быстро! Воду лошадям! Помогите хозяину сойти! Куда все подевались? Пауль, останься,поприветствуй отца!

Но Пауль уже сам дергал за дверцу кареты – изнутри еетоже толкали. Вольф старательно ковылял к хозяину. Изкареты, громко застонав, вывалилось могучее тело Лютера.

Почувствовав под ногами твердую почву, путешественниксхватился за голову.

Кэте радостно бросилась мужу на шею.

– Ах, моя милая, моя добрая женушка, – застоналЛютер, – до чего же я страдал! А как устал! Не иначе, самчерт выдумал эти дороги с их колдобинами и пылью! Пустьпо ним ездят юристы – они ведь так любят его дела! У меняне осталось ни одной целой косточки! Поддержи меня,Вольф! Избави нас, Боже, от всех напастей!

Кэте молча шла рядом с мужем. Вольф и Пауль отвелиЛютера на кухню, где он с шумом опустился на стул.

– Пить… Принеси мне попить, милая женушка. Жаждазамучила меня. Я готов осушить поилку для лошади!

Со всех сторон в кухню стекались домочадцы и ученикиЛютера.

– Подите вон! Оставьте меня в покое! То, что вы видите, – лишь кусок ленивой плоти. Принимайтесь за работу!

Он поднес ко рту поданный ему Катариной жбан и осушилего единым духом.

– Нет ничего лучше твоего пива, Кэте, – заявил Лютери, облизнув губы, погладил жену по руке. – Больше я никудане поеду. С меня хватит. Всю жизнь в дороге – ни один издревних святых столько не путешествовал. Нет, я останусьздесь. Тут прохладно. Да закройте же дверь, люди! Ну чтоглазеете? Никогда не видели старика?

Кэте знаком приказала домочадцам покинуть кухню. Застолом остались только Вольф и дети.

Лютер опустошил второй жбан пива.

– Приготовить вам ванну?

– Ванну? Я знаю, ты не хочешь, чтобы клопы и блохи изЦейца и Лейпцига попали в твою постель. И это называетсясупружеской любовью? Разве не ты обещала делить со мнойвсе? Тем не менее ты права... Моя женушка – особа чистоплотная. Вот мне и пришлось оборудовать в этом старом монастыре еще и помещение для мытья... Но потом – в постель.

Я прошу тебя.

Пока Лютер шутил, Кэте озабоченно вглядывалась в егораспухшее лицо. Несмотря на жару, ее муж был бледен.

Сияющие глаза глубоко запали. Когда он приподнялся, стулс грохотом опрокинулся. Пытаясь удержаться на ногах, онухватился за руку жены. Ночью Лютер со стоном перекатывается в кровати с боку на бок.

– Мой живот, Кэте, мой живот! Кажется, черт уже разжег в нем адский огонь и протыкает вертелом внутренности!

О, нет, нет!

Кэте поднимается с постели:

– Я сделаю тебе компресс.

Взяв в руки масляный светильник, она почти ощупью втемноте прошла через весь дом и спустилась в подвал. Настенах – пучки лекарственных трав.

На столах – глиняные чашки с сушеным навозом, на полках рядком, как в аптеке мастера Кранаха, выстроилисьсклянки.

Высоко приподняв светильник левой рукой, правой онасобрала нужные порошки и травы и смешала их с небольшимколичеством навоза. А когда поставила в печь на еще горячиеугли чайник, из каморки, расположенной возле кухни, выглянула Доротея:

– Госпожа, чем вы занимаетесь?

– Господину доктору плохо... Живот у него тверд, каккамень. Делаю компресс.

Служанка вновь скрылась в своей каморке, и в доме установилась такая тишина, что стало слышно, как закипает вода.

До утра просидела Кэте у постели мужа, меняя компрессы.

– Ах, Кэте, – шептал Лютер, – меня измучили бесконечные сомнения в собственной правоте! Частенько я вижуво сне, как мне навстречу с издевательским хохотом идетсатана. И торжествующе встряхивает черепами тех, кто умерза проповедь неискаженного Евангелия. И я слышу крики,доносящиеся из могил: «Где справедливость?!» И вижу себяна кафедре, и хочу сказать: «У Господа!», – но костляваярука закрывает мне рот, и я задыхаюсь...

Кэте вытерла пот со лба мужа.

– Или мне снится, будто я сижу у стола и пишу, но вместочернил с пера капает кровь.

– Ты мучаешься оттого, что весь мир чегото требует оттебя. Но подумай, сколько ты уже написал и объяснил людям!

Подумай о мужестве тех, кто не боится читать Евангелие народном языке. О том, что любовь к чистому Евангелиюзародилась в нашей стране. Подумай о множестве преданныхдрузей...

– Я помню о друзьях. Но ты ведь знаешь, с каким трудомотражают они нападки папистов. Добряк Спалатин!45 Какон беспокоится о спасении души своей! А я ничем не могуему помочь. Ничегото мы не можем, Кэте, ничего. ЛишьБог всесилен. Но иногда мне кажется: Он от меня отвернулся.

И тогда я вижу себя вопрошающим, как Иисус Христос накресте: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меняоставил?»46В комнату заглянуло солнце, в его утренних лучах затанцевали пылинки. Проснулись птицы. Петухи прокричали втретий раз.

– Нет, я не отрекусь от Него, – вздохнул Лютер. Онотвернулся от жены и стал дышать ровнее. Вскоре Кэтепоказалось, что он заснул. Она тихонько вышла из комнаты,умылась студеной водой. Затем разбудила служанок.

* * *

С крыш падала капель; Кэте, вся в поту, суетилась у печив пышущей жаром кухне. Перед ней стояла корзина, в которой быстро росла гора свежеиспеченных хлебов.

– Пожалуй, хватит, – Доротея покачала головой, – непустыней же поедет наш господин.

– Ты уверена? – Кэте смахнула пот с бровей. – Их четверо и еще двое слуг. Вряд ли им хватит провизии даже доАйслебена, у мальчишек хороший аппетит, да и Мартин,слава Богу, выздоровел и не отказывается от еды. Должныли мои сыновья страдать оттого, что сопровождают отца? Ине забудь положить господину доктору его любимую селедку.

Доротея шмыгнула в подвал. А в кухне появился Вольф.

Господин доктор просит хозяйку дать ему в дорогу бочоноквина. И сушеных цветов бузины, чтобы приготовить настой,если вдруг что...

– Что? Вина? Разве он не к графу едет? А бузину посмотрю.

Недовольно покачав головой, Катарина опять заняласьхлебами. Ну теперь, кажется, хватит.

Она покинула кухню и поднялась по лестнице в комнату.

В печи, облицованной изразцами, плясал слабый огонь. Ганс,Мартин и Пауль сидели у стола и внимательно изучали карту.

Кэте наморщила лоб, отодвинула карту в сторону и подселак сыновьям:

– Послушайте, мальчики! Конечно, сейчас еще довольнотепло, но завтра утром перед отъездом обязательно наденьтетеплые куртки. В фургоне не садитесь на сквозняке. Следитеза тем, чтобы отец не снимал пальто, он может простудиться.

Подъезжая к гостиницам, выскакивайте первыми и кричите:

«Доктор Мартин Лютер приехал!» – чтобы люди знали, скем имеют дело, и оказывали вашему отцу должное уважение. Перед тем как лечь в постель, хорошенько потряситесолому – все меньше клопов да вшей...

Пауль равнодушно уставился в окно, Мартин смотрел намать большими испуганными глазами, а Ганс согласно кивалпри каждом ее слове.

– Перестань читать мне проповедь, Кэте! – Лютер стоялна пороге в чулках и нижней рубахе; в руках он держалкамзол. – Мне было бы гораздо милее, если бы ты еще разобметала низ камзола – тогда он наверняка выдержитпоездку. Этот кусок сукна так же, как и его хозяин, нуждается в спасении. Увы мне! Опять в дорогу! – И с раздражением швырнув камзол на скамью, Лютер напустился на сыновей: – Ну, и что вы тут расселись? Хотите подучитьсянапоследок? Надеюсь, мне не придется краснеть за вас, еслидело дойдет до латыни?

Кэте подхватила камзол и направилась к скамье у окна –там она держала свои принадлежности для шитья.

– Могли бы и подождать до весны, – проворчала женщина. – Если опять похолодает, вы рискуете заболеть (икто о вас тогда позаботится?); ну а если снег и дальше будеттаять, дороги раскиснут, фургон застрянет или опрокинется...

– Милая Кэте! Ты самым подробнейшим образом объяснила нечистому, как можно нас помучить! – Лютер рассмеялся. Катарина удивленно глянула на мужа. В последнеевремя он редко смеялся.

– До чего же мне не хочется вас отпускать, Мартинус, –она склонилась над шитьем.

– Да что там! Ты беспокоишься о своих сыновьях. Потебе, так им нет лучше места, как возле маминой юбки.

– Нет, Мартинус, я печалюсь не только о них. Но и отебе. Ты много говоришь о смерти. А я и представить себене могу жизни без тебя.

Она опустила руки и стала смотреть на сереющее за окномнебо. Быстро смахнула слезы. Увидев это, Лютер печальнозамолчал. Несколько раз он по своему обыкновению прошелся по комнате, затем остановился подле жены и осторожно положил ей руку на плечо:

– Кэте, милая, я разочаровался в людях, все думают променя: «Лютер превратился в гневливого и злого старикашку!»

Даже мой друг Филипп, даже Меланхтон, я знаю, жаловалсяна меня курфюрсту. Только ты, ты одна еще терпишь меня.

Отец наш Небесный воздаст тебе за это. Жаль, я не могу...

Но завещание, как тебе ведомо, я составил. Ты не останешьсябез собственности и крова над головой, хоть я и не счел нужным пригласить юриста для оформления этой бумаги. Всеони слуги дьявола, вечно все переврут. Большего я для тебясделать не могу. Господь все устроит.

Кэте отложила камзол в сторону и обняла мужа за шею:

– Останься ради меня, – прошептала она и снова взяласьза работу.

Начало темнеть. Все меньше света проникало черезокно.

Утром следующего дня, в предрассветных сумерках, всеобитатели дома вышли попрощаться с господином доктором.

Корзины и кувшины давно погружены. Кэте одергиваетна сыновьях курточки:

– Ганс, ты старший, присматривай за ними! Встретитеродню – поклон от нас и...

– Если бы это были не графы фон Мансфельд, которымя нужен, я остался бы дома, – ворчал Лютер, садясь вфургон.

Мальчишки, высунув головы из заднего окошка, гордо ивзволнованно махали провожающим.

Заморосил мелкий холодный дождь. Кэте плотнее укутала плечи платком.

– Ступайте в дом! – приказала она девушкам, машущимрядом с ней вслед фургону. А сама осталась стоять посредипустого двора. Фургон свернул налево к воротам Элстертор.

А Катарина попрежнему не сводила с него глаз; она видела, как лошади малопомалу стали лучше тянуть и пошлиходкой рысью. Головы мальчиков исчезли. И затем – лишьсерая стена из дождя и сумерек.

И холодный ветер хлестал по мокрому лицу.

* * *

«Милой моей хозяюшке Катарине Лютер, докторше,госпоже имения Цюльсдорф, продавщице на свином рынке,и прочая, и прочая, и прочая –благословение и мир во Христе...

Милая Кэте, я слегка приболел по дороге в Айслебен, вчем сам и виноват. Но если бы ты была с нами, то заявилабы, что это вина евреев или их Бога... Правда же в том, чтокогда мы проезжали мимо той деревеньки, вдруг поднялсяветер и потянуло таким сквозняком, что даже головупродуло. Мне показалось, будто мозги мои оледенели...

Я пью пиво из Айслебена. По вкусу оно почти такое же,как то, что ты похвалила у Мансфельдов. Оно мне оченьнравится, благодаря этому пиву у меня по утрам трехкратныйстул...

Твои сыночки позавчера уехали к Мансфельдам; не знаю,что они там делают. Если бы было холодно, они могли быпомогать мерзнуть, ну а поскольку тепло, они могут занятьсячемнибудь другим или страдать, как каждому нравится. Даблагословит Господь вас и дом ваш! Шлю всем поклоны.

Мартинус Лютер, твоя старая любовь».

Сложив письмо, Кэте долго смотрела в пространство невидящим взором. Свеча медленно догорала на столе. Когдаженщина наконец взяла в руки перо, часы на городской ратуше пробили полночь.

«...Вы должны лучше беречься от ветра, гуляющего пофургону. Разве я не советовала Вам надеть шапку из овчины?

Немного пива оставьте в бочонке на обратную дорогу, тогдане понадобятся другие средства от живота... Еще меня беспокоит Ваша нога. Боюсь, докторам и дела нет, остался вней гной или вышел. Как бы я хотела, чтобы Вы вернулисьвместе с детьми! Ночью я лежу без сна и думаю обо всех,кто желает Вам зла: папистах, сторонниках императора, евреях, неверующих – и не знаю, куда мне деваться от беспокойства за Вас. И со слезами на глазах молю Отца Небесногозащитить Вас от нападок зла.

Как только удастся Вам помирить противников, возвращайтесь в дом свой, где ждет Вас хозяйка и любовь ВашаКатарина Лютер».

Она запечатала письмо. Рано утром его увезет гонец. Тиховокруг. Лишь ветер гудит. Глаза Катарины слипаются отусталости, и не радостно, а тревожно бьется сердце в ожидании нового дня.

* * *

– Едут!

С криком бегут дети к воротам, у которых собраласьтолпа.

Стая черных грачей летит над долиной Эльбы. Спустянесколько мгновений начинают бить колокола церкви СвятойМарии и замковой церкви. Больше ничего не слышно. Густойтуман лежит над землей.

– Едут!

Как окаменевшая, стоит Катарина среди сыновей. Ктотам едет? Кто там еще может ехать? Она пытается нащупатьрукой опору. Ганс поддерживает мать. Только бы не упастьздесь, при народе... Что будет с детьми? Надо держаться,хотя он и умер.

Почему не дома? Почему так далеко, в Айслебене? Почилв мире, говорят они. Да, в мире с Богом, но не простившисьсо своей Кэте.

– Едут!

Из тумана медленномедленно, будто призраки, появляются всадники. У одного в руках знамя. Лошади идутшагом. Наездников становится все больше и больше –столько же, сколько людей за ее спиной. Из всех домоввыходит народ, молча теснится на улицах. Лишь колоколагудят над городом.

Она вглядывается в прибывающих. Все больше всадников. Первые достигли ворот и осадили лошадей. Междуними и Катариной – улица. Она попрежнему ничего невидит, кроме всадников. Но вот приближается повозка,останавливается... Катарина чувствует слабость в ногах,крепче хватается за руку сына, пытается дышать спокойно.

Черный кучер сидит на передке. Тент откинут. На повозкестоит гроб. Наглухо закрытый. Она больше не увидит еголица.

Катарина вскрикивает. Меланхтон оборачивается к ней,берет под руку и усаживает в карету, которую уже подалислуги бургомистра.

Граф фон Мансфельд спрыгивает с коня. Городской советв полном составе выходит ему навстречу. Катарина неслышит, о чем они говорят. Безвольно опускается она насиденье. Рядом с ней – Маргарете. За ними на узкой скамьетеснятся жены друзей.

Опять все приходит в движение. Городской совет и профессора университета расчищают проезд. С трудом оттеснили они толпу. Под звон колоколов люди начинают тихонько, несмело петь. А цинковый гроб, покачиваясь, плыветчерез ворота Элстертор. Лютер вернулся домой. Карета вдовы медленно движется следом. За экипажем идут сыновья.

«Подождем решения Господа».

Это было его последнее письмо.

Гул колоколов не смолкает.

Всадники с трудом пробираются сквозь толпу. Женщиныподнимают на руки детей. Все плачут.

Похоронная процессия останавливается перед замковойцерковью. Четверо мужчин выходят вперед. Они снимаютгроб с повозки и вносят его внутрь. Меланхтон помогаетвдове выйти из кареты. Следом за носильщиками она ступаетв церковный полумрак. Горят сотни свечей. Пение на улицестихает. Перед глазами Катарины гроб, покачиваясь, проплывает по храму, будто черная тень. Но вот мужчины останавливаются и опускают его. Катарина видит рядом с кафедрой яму.

Позади нее шумит втекающая в церковь толпа.

– Мама, садитесь! – Ганс помогает Катарине сесть наскамью.

Прямо перед ней – яма...

И с новой силой звучит песня.

* * *

«Кристине фон Бора –благословение и мир Вам от Бога, Отца дорогого Господанашего, Иисуса Христа! Дорогая сестра моя, охотно верю,что Вы сострадаете мне и бедным детям моим в горе нашем.

Да и кто не печалился бы о таком редкостном человеке, какимбыл незабвенный господин мой, служивший не городу и нестране, но целому миру. Печаль моя столь тяжела, что и невысказать сердцу человеческому. Не могу я ни есть, ни пить,ни спать. Обладай я княжеством или королевством и потеряйя их, и то не так жалела бы, как о потере незабвенногочеловека этого, которого Господь по промыслу Своему взялне от меня только, но от всего мира земного. Как подумаюоб этом – не могу от слез и страданий ни читать, ни писать,как Вы, милая сестра, легко себе представить можете.

Виттенберг, 1546 года.

Катарина, вдова доктора Мартинуса Лютера».

Между Виттенбергом и Дессау,ноябрь 1546 года

Тогда из монастыря – бегство! И теперь – бегство!

Разве недостаточно мне было одного побега, Боже мой? Сменя хватило бы одного раза: ночь, страх, трясущийсяфургон, удары колес о камни...

Больше двадцати лет прошло. А стук колес по булыжнику,ветер, проникающий в щели фургона, холод и громкоедыхание выбившихся из сил лошадей – те же. И страх!

Но в тот раз, сидя меж сестрами, слыша свое громкобьющееся сердце, я беспокоилась лишь о себе. Каждая изнас боялась за себя, за себя одну. А сейчас? Сейчас детижмутся к моему боку. Дети! Только бы не попали они в рукиврагов! В лапы к испанцам... Мечи, ножи, сабли... Нет, оБоже, нет!

Мне нельзя кричать. Ведь они могут испугаться. Ониверят, что им ничто не угрожает, пока я с ними.

«Мама, я ничего не боюсь, когда ты рядом...»

Это сказала Марушель или Пауль? Все равно. Они спокойны, пока спокойна я. Но кто я? И что могу? Войскакайзера подходят все ближе. Солдаты убивают. О, Боженаш, в небесах, помоги нам! Если бы он был жив! Он мог бымечом слова своего отбить их атаку! Только его похоронили –и вот война. И страна зажжена со всех сторон.

Мои дети, мои бедные дети! Это дети Лютера, Господи!

Сохрани ему детей, Господи, даже если солдаты уже поджидают нас, сидя в засаде, даже если стащат нас с повозкии сорвут одежды... Иисус, Мария и все святые! Ведь онговорил людям правду, он проповедовал чистое, неискаженное Евангелие, не наказывай нас за это, Господи!

Повозка останавливается. Что случилось? Адам приказалне высовываться. Он верный слуга. Но разве он совладает ссолдатами? Он с кемто говорит. Дорога плохая. Нужно сойти? Идет снег. Так рано в этом году. Где нам согреться? Гденайду я кров и хлеб для детей своих?

Аа, поехали дальше. Медленно. Лошади устали. Никогдая так жестоко не обращалась с лошадьми... Колеса скрипят,повозка клонится набок... О, нет!

Благодарствую тебе, Иисусе Христе! Это дорога. Онараскисла от дождя и снега. И все же лошади вытащили повозку. Мы едем дальше. Все дальше в ночь, в холод, безкрова, без родины с одной лишь надеждой на милосердиенезнакомых людей. Примут ли они нас, как я когдатопринимала бегущих от войн и бедствий? Или испугаются,одного имени испугаются? Жена Лютера, дети Лютера?..

Позади – Черный монастырь. Почти всю жизнь провела я в монастыре. Ах, лучше бы я уехала в Цюльсдорф, выведь сами это предложили, господин доктор. Летом мыотдыхали бы в саду, а зимой – у камелька. Только дети имы. А не то полчище народу, не те люди, которые постоянноприходили в наш дом и вечно чегото от вас добивались.

Господин доктор здесь, господин доктор там...

Но солдаты ворвались бы и в Цюльсдорф. И оттуда пришлось бы бежать. Во всей стране негде больше приклонитьголову. Они готовы нас поймать, убить, сжечь на костре...

изза проповеди чистого Евангелия. Господи, помоги нам,не отворачивай от нас лика Своего! Призри на невинныхдетей сих. Ах, Мария, святая Матерь Божия! Но что япризываю Марию? Нет, он не запретил мне этого, ведь он исам любил ее. Как он меня любил, мой Мартинус, мойгосподин доктор...

Если бы он был внимательней к материальной сторонежизни! Если бы брал деньги за свои труды! Мы могли быразбогатеть. Нет, я не хотела бы, как Барбара Кранах,наряжаться в бархат и меха, но иметь вдосталь хлеба на столе,пару яблок и его любимую селедку – разве я этого незаслужила? Разве я не гнула спину от зари до зари? И вотон умер, и денег нет. Я перерыла все сундуки – ничего. Придется продать последние серебряные кубки, и на вырученныеденьги жить в Магдебурге или гденибудь еще – там, кудазабросит нас судьба. Больше у меня ничего нет, он всегдавсе раздаривал. А денег не брал. Но вот он умер, и кредиторы повылазили из нор. Пока он был жив, никто не осмеливался надоедать ему подобной мелочью: «Доплатите три гульдена за корову!»; «Заплатите за сапоги, госпожа доктор, –семь грошей!» Если бы не курфюрст... Есть все же добрыелюди на свете. Но его канцлер! Обозвал меня скандальнойбабой! Не признал завещания лишь потому, что на немотсутствует подпись юриста. И детей хотели отобрать... О,как мне пришлось бороться!

Пауль спит, Марушель плачет изза того, что пришлосьоставить Телпеля. Ну ничего, о собаке позаботится Вольф –больше старику все равно нечем заняться в пустом доме.

Если бы Ганс лучше учился. Вечно им все недовольны.

«Мама, – сказал он, – лучше у меня не получается». Развеон виноват? А канцлер решил, что виновата я. Пусть уезжаютвсе трое – они слишком много гуляют. Разве отец не былдостаточно строг к ним? Что и мне их экзаменовать каждыйдень? Тяжело вырастить достойных граждан, в то время каксатана повсюду раскинул свои сети. Такие слухи они пустилипро детей моих... И вот мы едем, не зная куда, а молва бежитвпереди нас.

Почему Адам не останавливается? Мы уже в безопасности? Как мы посреди ночи найдем дорогу в Дессау? Дочего же холодно. Мартин только что выздоровел, как быопять не простудился. И Пауль кашляет. Вдруг они заболеют – а у меня нет лекарств.

Надо было захватить мешочек с сушеным цветом бузины!

И что теперь станется с моей аптекой! Нет, Господи Иисусе,не требуй этого от меня, не отнимай у меня детей!

Маловерие в сердце моем. Прости, милый господин доктор, взирающий с небес на вдову и детей своих, прости своюКэте, прости. Знаю, мне надо было быть более предусмотрительной, ведь это не первое бегство в моей жизни. Развене ангелы сопровождали нас тогда?

И тогда был пронизывающий холод и ночная мгла. И развене отдавался в наших сердцах каждый толчок фургона? Мыне знали, что у нас впереди. Но меня ждало хорошее будущее... Хорошее?..

Виттенберг, 1547–1552 годы

Лошади остановились.

Кэте сначала осторожно привстала, разминая затекшиеноги, а затем слезла с передка повозки. Коротко осмотрелась.

Стены Черного монастыря на месте. Уже неплохо.

Она повернулась к лошадям и похлопала свою любимицупо крутой шее. Кобыла глянула на нее так, словно хотеласказать: «Долгая дорога закончилась».

Ресницы лошади опустились, ноздри дрожали.

«До чего же она исхудала», – подумала Катарина.

– Выходите, приехали! – крикнула она детям, – И сразуже займитесь лошадьми. Где Вольф? Она оглянулась. Вродебы старик уже давно должен был ковылять к ним навстречу.

Но вместо него из дома Меланхтонов прибежала молодаяслужанка; тяжело дыша, она остановилась перед Катариной:

– Госпожа доктор, я пришла сказать вам: добро пожаловать! И еще сообщить (если вы не получили письмамагистра), что дом пуст. Вольф умер.

Дети убежали в сад. Катарина остановилась под грушей.

Вокруг – ни звука. И только тихотихо, словно говоря с нейо минувшем, о былой счастливой жизни, шелестели на ветрулистья.

– Телпель, Телпель, почему Телпеля нигде нет? –Марушель с плачем прибежала назад и бросилась матери наруки.

Пауль, кусая губы, стоял на пороге дома. Внутри былопусто и темно, родное жилище пахло смертью.

– Отведи меня на скамью, – попросила Катарина дочь иоперлась на узкое детское плечико. Когда женщина опустилась на каменное сиденье, зашумели юбки. «1540» – четкопроступало на портале из песчаника. Но место напротивпустовало.

– Вам плохо, мама? – спросила Марушель со страхом.

– Ах, дитя мое... – Катарина вытерла слезы грязнымрукавом платья. Марушель беспомощно оглядывалась.

– Неужели все умерли, мама?

На улице послышались голоса. Меланхтон. Его тихий,проникновенный голос ни с каким другим не спутаешь. Застарым другом Лютера шли женщины. Они несли корзиныи вели детей за руки.

– Нет, нет, – сказала Катарина и встала. Разгладив ладонями юбку, она высоко подняла голову: – Нет, нет,Марушель, мы еще живы.

* * *

– Господь простер свою десницу над Виттенбергом.

Видите: ваш дом и сад не тронули, – сказал Филипп Меланхтон, когда вечером все собрались в его доме за столом.

– Я видела: перед городскими стенами все выжжено.

Все молча ели суп.

– Ни один испанский солдат не вошел в город. Толькосам герцог Альба47. И они не вскрыли могилу нашего милогоМартинуса.

А вот в Эгере они вели себя подругому – там детям изпротестантских семей отрубали руки и ноги.

– Перестань, Филипп, – попросила Меланхтона жена.

– Завтра я посмотрю, что делается в огороде. Дети мнепомогут. – Катарина положила ложку и вытерла рукой рот.

– А потом опять придут студенты. Места в моем доме всегдахватало.

Меланхтон улыбнулся:

– Право, замечательно, госпожа доктор, что вы не впадаете в уныние. Ваш муж порадовался бы этому...

С пустым ведром в руках стоял Мартин на кухне и смотрелна мать:

– Нет больше рыбы в пруду. Ни одной. А деревья... –он всхлипнул.

Катарина вгляделась в бледное лицо сына. Хотя у мальчика были темные отцовские глаза, им недоставало огня. «Нуи хорошо, – подумала она, – хватит одного Лютера на этотмир».

И опять занялась тестом.

– Мы посадим новые деревья, – сказала Катарина тихо,и ее пальцы глубоко погрузились в тесто. А затем добавила:

– Сходика на рынок, сынок, посмотри, чем там торгуют.

Увидишь знакомых, спроси, осталась ли Доротея в Виттенберге; дай ей знать, что она снова может поступить к намкухаркой. Бог отблагодарит ее, потому как мне платить нечем,но об этом говорить не надо. Если увидишь фрукты, возьминемного в долг. Вдова Лютера заплатит позже. Или заплатиткороль Дании. По крайней мере, он обещал...

Она еще раз смяла тесто и прокатала его по столу:

– Конечно, об этом говорить не стоит. Поступай так,будто у нас уже есть деньги. Не могут же они оставить насумирать с голоду.

Мартин смотрел в пол. Затем медленно пошел к двери.

– Возьми Марушель с собой! – крикнула Катарина емувслед. – Она поязыкастей.

И не забывай, кто ты есть. Ты – сын Лютера!

И заплакала, когда захлопнулась дверь.

* * *

«Моей любимой матери, вдове знаменитого доктораМартинуса Лютера, госпоже Катарине Лютер из Виттенберга – благодать и мир Вам во имя Господа нашего ИисусаХриста. Аминь.

Милая мама, 30 числа мы без особых приключений прибыли в Лейпциг. В городе стояла такая жара, что было труднодышать, но потом прошел дождь и смочил мостовые. Обомне не беспокойтесь: ботинки мои достаточно прочны и непротекают.

На другой же день мы отправились в здание суда; послетого как я предъявил там свое свидетельство юриста, выданное университетом Кенигсберга, меня приняли с большимпочетом. Доктор Штрамбургер, который с таким успехомвыиграл Ваш процесс против господин фон Кирич, подробнообъяснил мне весь ход дальнейших судебных разбирательств.

Там же я встретил Вашего любезного брата – он подсчитал,какой ущерб был нанесен Вашему имению Цюльсдорф войсками маршала Лезера, что и изложил на бумаге.

2 августа прибыл и верный наш Адам; со слезами на глазахповедал он о погроме, учиненном в имении солдатами. Этохуже чумы: они не только зарезали или угнали с собой всехсвиней, но и взломали подвал и выгребли что могли.

Вместе с Адамом мы опять отправились в суд; и хотя намс ним пришлось долго ждать, известиями по делу мы осталисьдовольны. Адам торопился назад. Дом – а он один только исохранился, все остальное разрушено и сожжено – осталсяна попечении старой слепой Жозефы. И это нам в благодарность от маршала, за то что блаженной памяти отец нашоказал великую честь его батюшке, старому фельдмаршалу,попросив его стать крестным моего милого брата!

Говорят, Лезер властолюбив и высокомерен, и то, что еговойска нанесли ущерб Вашему имению, нимало его не беспокоит. Я очень надеюсь на помощь верных друзей наших – впротивном случае нам ничего не удастся спасти в этой деревеньке. Адам хочет купить двух коров, если Вы ему на этодадите денег. Магистр Крамм собирается предложить Вамвзаймы 400 гульденов. Он сказал, что охотно одолжит деньгивдове Лютера, если она в них нуждается. Напишите, что мнеему ответить.

Все друзья, коих Вы посетили во время своей поездкидва года назад, передают Вам поклоны. До меня так жедошло, что Эльза фон Краниц, Ваша сестра по монастырю,скончалась после продолжительной болезни. До последнихдней она жила в маленьком домике возле школы для девочекв городе Гримма, где и учила детей Евангелию, как наш отецтого хотел. По словам друзей, школа, которую она организовала вместе с сестрой Магдаленой, пребывает под благословением Божьим. Так что не печальтесь, а благодаритеГоспода за эту жизнь, отданную Ему.

Надеюсь, милая мама, что в следующем письме смогу сообщить больше подробностей о суде. Думается мне, нелегкобудет заставить маршала возместить убытки. Здесь не толькосомневаются в Ваших правах на это имение, но и обзываютВас склочницей.

Друзья Ваши делают все, что в их силах, но у нас – иГосподь знает это – немало врагов.

Мир дому Вашему, милая мама; приветствуйте также илюбовь мою – Элизабет, которая, наверняка нуждается вВаших советах в преддверии нашей свадьбы. Надеюсь скорок Вам вернуться, поскольку знаю, как Вы волнуетесь.

Не беспокойтесь же, но утешьтесь – все хорошо. Да пребудет благословение Божие над Вами, всеми домочадцами ивсем домом Вашим.

Лейпциг, 10 июля 1552 года,Ваш дорогой сын Йоганнес Лютер».

Стемнело. Катарина положила письмо так, чтобы на негопадал тусклый свет свечи.

Конечно, она позаботится об Элизабет. Эта хрупкая молодая женщина, по всему видать, не создана для тяжелойдомашней работы. Даже ее отец, герр Круцигер48, кактопризнал, что Элизабет вряд ли сможет вести дом...

Какая душная ночь! Катарина вытерла пот со лба и снялаплаток. Ее длинные волосы упали на стол. Ветерок, залетевший в открытое окно, тотчас принялся играть поседевшими прядями. Никто больше не видит волосы, которыедоктор Мартинус так любил гладить...

Катарина вздохнула.

Будь она в Лейпциге, уж онато, даже не смысля ничегов законах, сумела бы призвать этого господина к ответу!

И пусть сколько угодно обзывают ее склочной и скандальнойбабой – брань на вороту не виснет.

Но каков Ганс! Юрист... Своими тонкими изящнымируками будет он брать в руки важные бумаги, а тихим,немного жалобным голосом указывать на то и другое... Какчасто дети не похожи на родителей!

Крик ночной птицы... Наверху, у студентов, тишина.

Может, ктото и сидел до сих пор за учебниками, но большинство молодых людей не отличалось прилежанием – восновном они старались обратить на себя внимание Марушели и даже откровенно ухаживали за ней. Да, тому, комуона достанется, повезет с женой. Но она еще так юна. Пустьподождет. Вот бы отец закатил скандал, если бы до его ухадошли подобные слухи. Наверное, он бы... Как тогда сплемянницей Леной... Ну и гроза была...

Так много воспоминаний. Вот здесь, у стола, склонившись над Библией, сидел Круцигер. Рядом с ним – Лютер.

И она, Кэте, частенько покидала кухню, где служанкизвенели посудой, приходила в кабинет и стояла у окна. Да,она уходила из строгого царства Доротеи, где галдели дети,где ветер завывал в печную трубу, как и сейчас.

Два молодых человека в светлых одеждах внезапнопоявились посреди комнаты.

– Что вам нужно? – спросила Катарина строго.

Они улыбнулись и глянули один на другого.

– Разве вы не узнаете нас, госпожа доктор?

– Да, Припоминаю... Вы приходили...

– Вы сидели тогда у постели больной Ленхен.

– Вы взяли мою дочь с собой!

– Мы взяли ее к Небесному Отцу.

– А теперь вы за кем пришли? Нет! Оставьте мне детей!

Не отнимайте у меня последнего. Господи, помоги! Молодые люди замолчали и, продолжая улыбаться, отступилик двери.

Катарина вскочила:

– Ах, это вы, господин магистр?

Меланхтон, точно черная тень, стоял у стола.

– Прошу прощения, госпожа доктор, за столь позднийвизит. Я стучал, но вы, очевидно, уснули.

– Вот, можете прочитать! – Катарина протянула емуписьмо и принялась нащупывать рукой свечу. Но Меланхтонсказал:

– Я не могу дольше здесь оставаться. И вам тоже следует собираться в дорогу – чума!

Катарина отрицательно покачала головой.

– Это необходимо, – тихо, но твердо продолжил Меланхтон. – Ваш дом тоже в опасности. Завтра весь нашфакультет перебирается в Торгау. Мартин уезжает с нами.

– Мои дети решили остаться.

– Значит, Пауль не едет?

– Нет.

– Тогда и я остаюсь.

Гром гремел над Эльбой. Луна полностью исчезла втемном грозовом небе. Меланхтон беспомощно поднял вверхруки:

– Укладывайте вещи!

Дверь за ним захлопнулась. Некоторое время Катаринаеще слышала, как он шел по дому, затем вернулась мыслямик странным посетителям.

Потянуло сквозняком – холодный ветер дохнул наКатарину и резко захлопнул окно.

– Госпожа доктор!

Крики наверху, шаги по лестнице.

– Госпожа доктор! У Якоба жар! Может, взглянете? Унего на лице – красные пятнышки.

– Мама! – Мартин стоял в комнате. Маленький светильник едва освещал его лицо. – Мама, – голос юноши дрожал, – неужели это чума?

«Боже, как я устала...»

* * *

Осенний туман плыл над Эльбой. Его длинные пряди заползали во двор Черного монастыря. Две телеги стояли там,готовые к отъезду. Одна для тех немногих его обитателей,что решили остаться. Другая – для членов семьи Лютер.

Катарина, кряхтя, поднялась по ступеням на второйэтаж.

Из сундука, стоявшего у окна под ее скамьей, досталапринадлежности для шитья и очки Лютера. Эти сокровищаона спрятала в складках своей широкой юбки. Перед темкак выйти, остановилась в дверях.

Свет раннего утра проникал сквозь толстые стекла окон.

В углу сверкала изразцами печь. Пол чисто выскоблен.

Деревянные панели потолка искусно разрисованы. Это она,своими руками, самим присутствием своим привнесла уют вполуразрушенное здание монастыря.

И теперь опять в путь! А ей так хочется остаться, посидеть у стола. Там, где сидел господин доктор, держа передсобой раскрытую Библию... Почему снова – по разбитымдорогам, она и дети... Будь она на свете одна, осталась бы,обязательно осталась бы. Но третий раз чума в доме – этослишком.

Дверь с легким скрипом закрылась. Как могла быстро,Катарина сошла вниз. По каменным ступеням прошуршалиее юбки. Тишина стояла в покинутом монастыре. Женщиназаперла входную дверь на засов и бросила прощальный взглядна каменные сиденья, расположенные по обе стороны портала. Все уже сидели в телеге. Утренний ветер играл гривамилошадей. Пауль с важным видом держал вожжи в руках.

– Оставь это, Пауль, не балуйся.

Старый Урбан залез на передок телеги, и Пауль послушно подвинулся. Не без труда взобралась Катарина в повозку.

Марушель махала рукой студентам, находящимся во второйповозке. Серое небо начало светлеть на востоке.

Когда телега рывком тронулась, Катарина плотнее закуталась в платок. Холодный пот проступил у нее на лбу,несмотря на осеннюю свежесть. Женщина смотрела прямоперед собой. Старая груша во дворе роняла первые листья.

Торгау, декабрь 1552 года.

–Марушель, уже утро?

– Нет, мама, еще глубокая ночь.

– Ах, как болит, как везде болит! Господи Иисусе Христе,избави меня от боли! Если бы я могла шевельнуться... Дочка!

– Да, мама?

– Что сказал врач? Никакой надежды, не так ли?

– На все воля Божия – вот что он сказал.

– Если бы я могла сама ходить в уборную... Неужто уменя все кости переломаны?

– Я помогу вам, мама. Принести ночной стул?

– Нет, нет, дочка, спи. Мучаю тебя только... Не могусомкнуть глаз. Будто адский огонь горит во всех суставах.

И вместе с тем так холодно...

– Я принесу другой, горячий кирпич и положу его к вашимступням.

– Спасибо, дочка. До чего же мне хочется тепла! Я такмного мерзла в монастыре, а потом как хорошо было у печкив нашей комнате. Правда, Марушель?

– Да, мама. Зимой у нас было хорошо. Хорошо и тепло.

А когда по вечерам отец приносил лютню...

– До чего же я любила слушать, как вы поете. Хочу бытьрядом с вашим отцом. Играет ли он и в садах небесных налютне, подпевают ли ему ангелы?

Мой господин доктор! Никогда не думала, что так будуего любить. Он был очень добр. Если бы не эта неутихающаяболь, я бы не переставая славила Господа. Как мне тяжко...

Зачем эта боль? До чего же я любила ходить и работать, атеперь лежу. Марушель, сколько я уже лежу? Сколько?

– Телега опрокинулась в канаву в сентябре. Сейчас декабрь, скоро Рождество.

Так давно, так давно! Хотела бежать от чумы, и вот чумадавно ушла, а я не могу вернуться.

Отец твой говорил, что нет греха в том, чтобы бежать отчумы, но Господь наказал меня. Он отобрал у меня все:

нажитое добро, садыогороды, имение Цюльсдорф. Нискотины в поле, ни самого поля… И я лежу здесь бездвижения. Но я знаю: так должно быть, чтобы мы не привязывались сердцем к земному.

Я скоро умру, доченька, Но ты не забывай, кто ты есть!

Гордись родителями своими – и сын князя будет добиватьсятвоей руки. Только князья ровня тебе. Твой отец так любилтебя!

Когда умерла Ленхен, ты стала ему утехой и радостью.

С сыновьями он часто бывал строг. Даже слишком строг,думала я не раз. Но тебя он носил на руках, целовал. Незабывай этого! Князья дрожали от слова отца твоего и дажепапе римскому он не побоялся подставить лоб!

Сам кайзер... Ах, воспоминания не спасают от боли... Какими маленькими мы становимся перед Господом, когда Онзаставляет нас страдать. Я призвала бы на помощь всех святых, если бы это облегчило мою боль... Но они не помогут.

Ничто не помогает...

Сохранили бы они чистоту веры нашей! И ты, Марушель,если выйдешь замуж за здравомыслящего человека, незабывайте оказывать людям всемерную помощь в распространении неискаженного Евангелия. Как научил нас нашдорогой отец. Так много ссор вокруг этого. И наш добрыйФилипп Меланхтон, он часто нестоек, как камыш на ветру.

Приходит некто и говорит: добрые дела? – Да! Приходитдругой и возражает: добрые дела? – Нет! Такого спора мнене понять. Если бы они лежали, как я, то не занимались быказуистикой, а протянули бы руку в эту темную ночь – нетли рядом руки друга...

– Доченька, как же случилось, что я так сильно разбилась? Разве Урбан не мог удержать коней?

– Он стар, мама... Думаю, вожжи было бы лучше передать Паулю...

– Нет, ухватить вожжи надо было мне. Но я спрыгнулана ходу, мне показалось, что я попрежнему молода и крепкаи смогу удержать испуганных коней... Я забыла о годах...

Придет твое время, Марушель, ты родишь детей, затемначнешь стареть – не забывай, что в жизни и отдыху должнобыть место. Я никогда не отдыхала. Всегда было столькодел, столько забот обо всем и обо всех... Но Господь в заботеСвоей лишил мое сердце гордыни и самомнения... «Лишь сТобой, Господь, мы одолеем...» Хотела бы я еще раз спетьту песню из нашего песенника.

– Принести вам свечу?

– Нет, нет, завтра. Завтра утром принеси мне мойпесенник и очки отца. Я буду читать. Хотела бы поспать, дане могу... Повернуться бы хоть чутьчуть. Так болит спина...

Нет, ты не поможешь мне, дитя, ступай, тебе надо отдохнуть.

Я уже успокоилась, попробую заснуть.

Господи Иисусе Христе, если бы Ты сейчас проходилмимо, я бы не то чтобы прикоснулась к краю хитона Твоего:

как репейник, прицепилась бы я к одежде Твоей! Помоги жемне, Господи, помоги! Неужели утро никогда не настанет?

Над Торгау звонят колокола.

– Это жена Лютера, – перешептываются люди.

– Та самая, беглая монахиня... Тогда, пасхальным утром?

– Да, она...

– Она давно уже не вставала, – вспомнила одна горожанка, – наверное, сильно болела.

– Да нет, она разбилась. Она выехала из Виттенберга вТоргау, и тут понесли лошади.

– Она умерла сегодня утром, сказал мне наш пекарь. Какраз первые лучи солнца заглянули в окно.

– Смотрите, вот идут ее сыновья.

– Одного не хватает.

– Если бы наш добрый курфюрст еще жил здесь, онустроил бы пышные похороны.

Толпа растекается по улицам. Пасмурно и сыро. Талыйснег вперемежку с грязью лежит на мостовых. Носильщикиступают осторожно, боясь поскользнуться. Гроб качается уних на плечах. Идти недалеко.

В городской церкви звучит орган. Небольшая кучка одетых в траур людей собирается в сумеречном зале. Холодно.

Пришедшие жмутся у могилы, выкопанной в помещенииалтаря. Нестройное пение затихает под сводами. Один задругим смолкают колокола...

Основные даты жизни Катарины фон Бора

1499, 29 января – В имении Липпендорф у Ганса фонБора родилась дочь Катарина. Мать девочки вскоре умирает.

1505 – Катарина становится воспитанницей женскогоБенедиктинского монастыря в городе Брена.

1509 – Катарина становится воспитанницей монастырскойшколы сестерцистерцианок в монастыре Мариентрон вНимбшене. Настоятельница обители – ее родная тетя по матери. Там же находится Магдалена фон Бора (тетя Лена),сестра отца.

1515 – После года послушничества Катарина принимаетпостриг.

1523, 4 апреля – В ночь накануне Пасхи Катарина вместес восемью подругами бежит из монастыря. Леонард Коппепривозит их в Торгау. Несколькими днями позже беглянкипереезжают в Виттенберг. Городской писарь Райхенбах беретКатарину в свой дом.

1523–1525 – В доме художника Лукаса Кранаха Катариназнакомится с датским королем Христианом Вторым. Дворяниниз Нюрнберга, Иеронимус Баумгэртнер, просит ее руки, послечего больше не дает о себе знать. Лютер запрашивает письменно о причине его молчания.

1525, 13 июня – Катарина и Лютер заключают брак.

27 июня – День свадебного торжества. На церемониюприглашены именитые гости.

1525 или 1526 – Магдалена фон Бора прибывает в домЛютера и становится членом его семьи.

1526, 7 июня – Родился Ганс Лютер.

1527 – В Виттенберге вспыхивает эпидемия чумы. Лютери его жена остаются в городе.

1527, 10 декабря – Родилась Элизабет Лютер.

1528, 3 августа – Элизабет умирает.

1529, 4 мая – Родилась Магдалена Лютер (Ленхен).

1530, апрель – октябрь. В то время как в Аугсбурге заседает рейхстаг, Лютер находится в крепости Кобург. Он регулярно пишет семье.

1531, 9 ноября – Родился Мартин Лютер.

1532 – Лютер покупает для Катарины огород близ свиногорынка и заканчивает первый перевод Библии (в последующиегоды переработан Лютером и другими теологами Виттенберга).

1533, 28 января – Родился Пауль Лютер.

1534, 17 декабря – Родилась Маргарете Лютер (Марушель). Стоят небывалые холода.

1535 – Закончена и отделана деревянными панелямикомната Лютера в Черном монастыре, а чуть позже и ваннаякомната. В доме, кроме детей Лютера и Катарины, живутвосемь племянников Лютера. Две девочки носят имена Эльзаи Лена. Позже к ним присоединяются племянники Катарины.

Ребятишки любят играть с маленькой собачкой по кличкеТелпель.

1537 – В Болонье скончался старший сын художникаЛукаса Кранаха. Умирает тетя Лена. Душевнобольная женакурфюрста Бранденбургского живет под присмотромКатарины в Черном монастыре.

1539 – В Витенберге вспыхивает еще одна эпидемия чумы.

Лютер с женой принимают в свою семью четырех детей четыМюнстер, умершей от этой страшной болезни.

1540, январь – Катарина после выкидыша тяжело больна.

1540, май – После выздоровления Катарины Лютер покупает у брата Катарины, Ганса фон Бора, имение Цюльсдорф,расположенное неподалеку от Липпендорфа. Катаринавременно переезжает туда.

Лютер и его идейный соратник Меланхтон разрешаюткурфюрсту Филиппу Гессенскому жить в двубрачии, что приводит к волнениям среди протестантов.

1540, ноябрь – Катарина дарит Лютеру в день рожденияворотапортал из песчаника с двумя нишами для сиденья, украшенными рельефной резьбой.

1541, лето – Катарина задерживается в имении Цюльсдорф; Лютер в письме, переданном через слугу Урбана, проситее побыстрее вернуться домой.

Предполагаемая монахиня Розина, которой было довереноведение дома, оказалась обманщицей.

1542, январь – Лютер составляет завещание, по которомуКатарина вопреки действующему законодательству объявленанаследницей.

1542, сентябрь – Ленхен тяжело больна. Ганс возвращается из Торгау к постели больной сестры. Катарина рассказывает Меланхтону о своем сне: два молодых человекапришли забрать Ленхен на свадьбу.

1542, 20 сентября – Смерть Ленхен.

1544, август – Лютер уезжает по делам в Цейц и возвращается усталый и больной.

1545 – Меланхтон жалуется на безграничный гнев Лютера.

Лютер предлагает Катарине покинуть Виттенберг.

1546, январь – Лютер вместе с тремя сыновьями уезжаетв Айслебен, чтобы разрешить спор графов фон Мансфельд.

В пути он пишет жене шесть писем.

18 февраля – Смерть Лютера в Айслебене.

22 февраля – Похоронная процессия и почетный эскортдостигают Виттенберга. Лютера хоронят в замковой церквиВиттенберга. Завещание Лютера не признано юристами, нокурфюрст решает спор в пользу Катарины.

ноябрь – Катарина, спасаясь от войск кайзера, бежит вМагдебург.

1547, апрель – Катарина бежит в Брауншвейг.

Июнь – Семья возвращается в Виттенберг. Огороды исады уничтожены.

1549–1551 – Ганс изучает юриспруденцию в Кенигсбергена деньги герцога Альбрехта. Катарина ведет в Лейпциге несколько судебных процессов, пытаясь вернуть себе имениеЦюльсдорф и требуя, чтобы маршал Ганс Лезер возместил ейубытки, нанесенные его войсками.

1551 или 1552 – Женитьба Ганса на Элизабет Круцигер.

1552, лето – Изза эпидемии чумы, университет переезжает из Виттенберга в Торгау.

Сентябрь – После того как несколько обитателей Черного монастыря заболевают чумой, Катарина с Паулем иМаргарете выезжают в Торгау. Лошади понесли. Катарину стяжелыми ушибами и переломами доставляют в Торгау.

Катарина говорит о том, что она хотела бы, как репейник,прицепиться к одежде Христа.

20 декабря – Смерть Катарины в Торгау (похоронена вгородской церкви).

Примечания1 2 Кор. 4:6–7.

2 Речь идет о Филиппе Меланхтоне (настоящая фамилия Шварцерт,1497–1560) – немецком гуманисте и протестантском богослове, профессоре греческого языка Виттенбергского университета, сподвижнике и ближайшем друге Лютера. Был составителем Аугсбургского исповедания.

После смерти Лютера стал главой лютеранства.

3 Гульден – золотая, а затем и серебряная монета в некоторых европейскихстранах.

4 Руководительница хора, регент.

5 Праздник римскокатолической церкви. В этот день прославляют Богаи поминают всех святых – известных и неизвестных. Отмечается 1 ноября.

6 Пятидесятница – праздник, установленный церковью в память о сошествии Святого Духа на апостолов и Деву Марию. Празднуется на пятидесятый день после Пасхи.

7 Сестрыцистерцианки – члены католического монашеского ордена,основанного в 1098 г. монахамибенедиктинцами. Устав ордена предписывал физический труд, аскетический образ жизни (полный отказ от всеголичного, в том числе от земных благ, отрешенность). К началу XIV в. –один из самых богатых и значительных монашеских орденов. Цистерцианкиизвестны как «белые монахини», так как носили белые одеяния (символчистоты), шитые из неокрашенной шерсти, и черные вуали.

8 Монастыри цистерцианок располагались на безлюдных, удаленных отгородов землях.

9 Отец Бернар (1090–1153) – выдающийся теологмистик, отец церкви,святой. Аббат монастыря в Клерво. Идейный вдохновитель Второго крестового похода. Реформатор монастырской жизни. Считается вторым основателем цистерцианского ордена. Настаивал на том, чтобы церкви былипростыми и бедными.

10 От лат. dominus – господин.

11 Святой Бенедикт Нурсийский (ок. 480– ок. 547) – легендарный родоначальник монашества Запада, Отец Европы. Основатель первого бенедиктинского монастыря в МонтеКассино.

12 Цистерцианки следили за тем, чтобы молитвы произносились медленно,а псалмы не исполнялись слишком поспешно.

13 Святой Франциск Ассизский (1182–1226) – монах, проповедник, писатель. Основатель ордена францисканцев.

14 Святая Клара Ассизская (ок. 1194–1253) – верная последовательницаФранциска Ассизского. Основательница ордена клариссинок, ведущихзатворническую жизнь, посвященную благочестивым размышлениям.

15 Августинцыеремиты – мужской монашеский орден, существующий сXIII в. Назван в честь монаха Августина. Действует в соответствии с созданным им уставом. Причислен к четырем нищенствующим орденам (августинцы, доминиканцы, францисканцы, кармелиты). В саксонской конгрегации этого ордена (к ней принадлежал Лютер) многие стали участниками Реформации.

16 Курфюрст – владетельный князь (духовный или светский), за которымс XIII в. было закреплено право избрания императора.

17 Паписты – католики.

18 Студенты сравнивают Катарину со святой Екатериной Сиенской(1347–1380), одной из женщин – учителей церкви.

19 Пфенниг – самая мелкая немецкая монета.

20 Лукас Кранах Старший (1472–1553) – немецкий живописец и график.

В написанных им запрестольных образах и живописных полотнах нашлиотражение идеи Реформации. Будучи близким другом и единомышленником Лютера, многократно его портретировал. Изображал деятелей Реформации в облике библейских персонажей. Напечатал, проиллюстрировал ииздал на собственные деньги «Сентябрьское Евангелие» – книгу, с которойЛютер начал публикацию своих переводов Священного Писания.

21 Речь идет о курфюрсте Саксонском, герцоге Фридрихе III Мудром(1463–1525), при дворе которого служил Кранах. Фридрих Саксонскийбыл покровителем Лютера.

22 Христиан Второй (1481–1559) – король Дании и Норвегии (1513–1523),Швеции (1520–1523). Свергнут датским дворянством.

23 Речь идет о так называемой Стокгольмской кровавой бане (1520), когдаХристиан Второй жестоко расправился со сторонниками шведского правителя Стена Стуре Младшего. Было казнено более восьмидесяти шведских аристократов.

24 Речь идет о начале Крестьянской войны в Германии (1524–1526). Лютер был ее непримиримым противником.

25 Николаус фон Амсдорф (1483–1565) – немецкий реформатор, профессор Виттенбергского университета, близкий друг Лютера и издательего сочинений.

26 Здесь: император Священной Римской империи.

27 См. 3 Цар.17:6.

28 Перефразировка тезиса древнегреческого философа Протагора: «Человек есть мера всех вещей: существующих – что они существуют, несуществующих – что они не существуют»

29 Видный деятель Реформации, друг и ученик Лютера.

30 Наемные немецкие солдаты.

31 Юстус Йонас (1493–1555) – друг и помощник Лютера, профессорбогословия в Виттенбергском университете.

32 15 мая 1525 г. близ г. Франкенхаузен войсками феодалов был разгромлен8тысячный отряд вождя и идеолога крестьянскоплебейского лагеря Томаса Мюнцера (1490–1525). Было убито около 5 тысяч крестьян.

33 Возчик фуры, фургона.

34 См. Притч.31:10.

35 Пс. 90:7.

36 Быт. 1:22.

37 Микаэль Агрикола (ок. 1508 или 1510– 1557) – глава Реформации вФинляндии, основоположник финской литературы. Учился в Виттенбергском университете у Лютера и Меланхтона. Первый лютеранский епископв Финляндии. Перевел на родной язык часть Ветхого Завета (1551–1552),Новый Завет (1548), молитвенники, другие религиозные сочинения. Издалпервый букварь финского языка (1542).

38 Иер. 31:9.

39 Ландграф – глава ландграфства (княжества) в средневековой Германии.

40 Амтман – высшее административное лицо.

41 Генрих II Брауншвейгский (1489–1568) – один из северогерманскихкатолических князей, выступавших против Реформации.

42 Иов. 1:21.

43 Святой Августин (354–430) – древнехристианский богослов, философи писатель, один из четырех великих отцов Западной церкви. Из его многочисленных богословских произведений наиболее известны «Исповедь»

и «О граде Божием».

44 На гербе Лютера были изображены роза и крест.

45 Георг Спалатин (1485–1545) – немецкий гуманист, теолог, историк игосударственный деятель, секретарь Фридриха Саксонского.

46 Мф. 27:46.

47 Герцог Альба (1507– 1582) – испанский полководец, дипломат, правитель Нидерландов (1567–1573).

48 Каспар Круцигер (1504–1548) – крупный деятель времен Реформации, профессор, работал вместе с Лютером над переводом Библии.