# Адвокат

Валентина Новомирова

## АДВОКАТ


Я сижу за своим письменным столом. Стол у окна, за окном — дождь. Между мной и окном — ноутбук, в ноутбуке — заметки, которые я делал в больнице. Я читаю, вспоминаю, думаю и снова читаю свое недавнее прошлое. День за окном бесцветный — как вода, текущая с серого неба. Хороший день для воспоминаний — прозрачный, сквозь него легко заглядывать в прошлое, все ясно видно.


## Часть 1


Я читаю свои заметки…

Этот парень появился в нашей палате ночью. Привезли на каталке, положили на койку, убрали из-под головы подушку и оставили — приходить в себя после наркоза. Подушку убирают, чтобы усилить приток крови к голове: мозги «промываются», и человек «просыпается». Мы все, «лежальцы» одиннадцатой палаты, прошли через это, и со всеми все было в порядке: очнулись в здравом уме и твердой памяти. Но с этим парнем что-то не задалось. То ли крови в нем оказалось мало, и она ему мозги не прополоскала, то ли мало оказалось мозгов — не знаю. Но только в себя он пришел не так, как все нормальные люди.

Утром, еще семи не было, он подал голос:

— Где я?

Интерес, в общем-то, нормальный, если принять во внимание одурманенное наркозом состояние «клиента». Даже, я бы сказал, закономерный. Голос был вполне крепкий, разве что звучал сонно. Поэтому никакого особого сочувствия он не вызвал, только досаду, что звучит в неурочное время.

— В палате, где ж еще! — так же сонно отозвался сосед с койки справа.

— В какой палате?

— В одиннадцатой, — сосед отвечал сквозь сон, не задумываясь, по принципу: ночью разбуди — отвечу.

Вопрос можно было считать исчерпанным: этих сведений достаточно, чтобы осознать свое место в мире и сообщить его родным, дабы знали, куда носить передачи. Но парень не унимался:

— Какая палата?! Почему я в палате?

— А где ты хотел лежать? В коридоре? — отозвался другой сосед, слева.

— Как я здесь оказался?

Вопрос был настолько нелепый, что мы почти растерялись: ник то из нас после операции подобными вопросами не задавался и, тем более, не отягчал ими спозаранку товарищей по несчастью. Путь в палату у нас троих был один, общий для всех, — привезли и положили на койку. Ему так и объяснили:

— Как все. Привезли и положили. — Это опять сосед справа, Василич. Толковый мужик, доходчиво объяснил! Похоже, новенький его таки растормошил.

— Кто привез?!

Это было слишком!

— Такси! Номер мы не заметили, темно было! — это уже я.

— А почему я здесь? Что со мной?

Да нам откуда знать?! Мы не доктора! Раз здесь, значит, здесь твое место. Лежи, не напрягайся и других не напрягай. Я ему так и объяснил:

— Парень, не морочь людям голову. Мы не доктора. Видишь, мы в пижамах, а не в халатах. — Я помахал рукой, облаченной в небесно-голубой рукав. — Поэтому к нам с подобными вопросами не приставай. Но как только увидишь дядьку в белом халате — а ты его увидишь сразу после восьми, — хватай его за грудки и призывай к ответу! И пожестче с ним, не церемонься! Он должен знать, как ты здесь оказался и почему. Прижми его — и он расколется. А пока затаись и жди.

Я не вполне ясно представлял, как это распластанное тело сможет «прижать» нашего «палатного» — крепкого парня лет под сорок, но это уже были не мои проблемы. Я сделал все, что мог, проинструктировав «салагу». И нельзя требовать от меня большего — я не его адвокат. Я так думал, но парень думал иначе:

— Какой сегодня день? — поинтересовался он, обращаясь непосредственно ко мне как самому коммуникабельному.

— Среда.

— А число?

Вот это да! Он что, думает, что пролежал здесь без чувств несколько недель?!

— Второе.

— А месяц?

А это было уже не смешно. Нет, не то чтобы вообще не смешно, но никто не засмеялся. Растерялись. Я тоже. Как-то не по себе стало: то ли психа к нам подложили, то ли у парня такой отходняк тяжелый, что он себя не помнит. А ведь его вселили к нам, под один, можно сказать, с нами кров. И нам с ним не одну ночь ночевать. А что как мы заснем, а он «избу» подожжет? Или нас порешит? Правда, топора при нем, вроде бы, нет, но кто знает, что у него за пазухой? Моим «сокамерникам» повезло, что я с ними, — в критических ситуациях я не теряю присутствия духа. Поэтому, сориентировавшись в обстановке, говорю ему без смеха, на пол ном серьезе и абсолютно спокойно, как психически неполноценному:

— Ты в самом деле не помнишь или ваньку валяешь? Потому как у нас у всех об этой поре суток с чувством юмора туго, мы в это время еще спим — обычай у нас такой. Рано сейчас, ферштейн? — сказал и жду, что он скажет, будет и дальше хохмить или заплачет скупой мужской слезой. Он не сделал ни того, ни другого — он заныл, жалостливо так:

— Тебе что, сказать трудно?

Нет, не трудно, но дело принципа: или дай понять, что, мол, прикидываешься, народ смешишь, чтобы таким образом быстро и безболезненно влиться в наш слежавшийся коллектив, или честно скажи, что крыша поехала, и ты никого не смешишь, потому как не помнишь, что это такое и как это делается. Одно из двух! Но не буди людей ни свет, ни заря дурными вопросами!

— Нет, не трудно.

— Так скажи!

Парень мне не нравился, и не так своими вопросами, как особы ми интонациями в голосе, которых не было ни у меня, ни у моих «коллег» по палате. Эти интонации, едва различимые, заставляли настороженно ожидать, что парень выставит два пальца и прогнусавит: «Слушай, пацан, ты за свой базар ответишь». А может, интонации ни при чем, и все дело в непривычно раннем пробуждении и утренней хандре, которой в этой палате страдали все.

Если вам доводилось лежать в больнице, вы знаете, что с утра у постояльцев этого заведения настроение никакое, если не сказать хуже. Впереди — целый день в четырех стенах с неизбежными процедурами. К вечеру настроение улучшается — еще один день позади, и на один день ближе выписка! А утром просыпаешься — и опять двадцать пять: хоть и ближе к свободе, но впереди — целый день в четырех стенах с неизбежными процедурами. Поэтому мы друг друга по утрам стараемся не доставать и спим до упора. А этот «новобранец» мало того что ночью заявился, всех, меня во всяком случае, разбудил, так еще и утро собой заполнил. Видит же, люди не в настроении. Так увянь, как воспитанный человек, заляг на дно, нишкни, наконец, как достойный член общества! Какое там! Устроил здесь тележурнал «Хочу все знать»! А всего знать нельзя. Я, например, и то всего не знаю. Сказали тебе, какой сегодня день, сказали число — так будь же благодарен судьбе, за то что свела тебя со знающими и компетентными людьми, готовыми поделиться с тобой толикой своих обширных знаний. Но не наглей, не требуй, чтобы они поделись всем, что знают, с незнакомым человеком, которого с вечера в их палате не было. А вдруг ты шпион?!

Мысль показалась мне забавной и достойной внимания в сей ранний час. Я присмотрелся к парню. А и в самом деле, странный он какой-то: неуверенный, глаза испуганные, взгляд потерянный и даже, не побоюсь этого слова, затравленный. Наши люди так не смотрят. Я так не смотрю. Во всяком случае, не помню, чтобы я по утреннему времени подошел к зеркалу, взглянул на свое отражение и увидел… Бр р р! Нет, такого не было. А почему? Да потому, что, подходя к зеркалу, я не ломаю голову над тем, какой сегодня месяц. Кстати, что-то я не припомню, чтобы не только поутру, но и в другое время суток мой разум бился над решением подобных проблем. Я знавал людей, которые с похмелья не могли припомнить день. Такое случается. Но чтобы месяц?! Это как же надо надраться?

— Так ты скажешь? — не отставал «шпион».

Он что, думает, что уже завербовал меня? Нет, меня так просто не возьмешь. Не на того напал!

— Скажу, если и ты скажешь, зачем тебе нужна данная информация. Может, ты собираешься использовать ее против моей страны и моего народа?

— Я не могу вспомнить…

Он не договорил, что еще, кроме дня недели, числа и месяца, он не может вспомнить, и мне снова стало не по себе. Только вышел из ступора и начал обретать присущие мне бойцовские качества — и, нате вам, он снова вгоняет меня туда же. Его настойчивая прямолинейность навела меня на мысль, что, очень может быть, он не шпион, а в самом деле себя не помнит. И эта моя мысль оказалась пророческой.

— Я не могу вспомнить…

У парня начиналась истерика. Скажу честно, я истерик у мужиков не наблюдал, у женщин, правда, тоже, но от людей слышал и в книгах читал, что зрелище это малоприятное и единственное от него спасение — умело отвешенная оплеуха. Я бы с удовольствием оказал «первую помощь», но для этого надо встать с кровати и пересечь палату, иначе никак не дотянуться. А сие было выше моих физических возможностей на данный текущий момент. Пришлось просить помощи у «коллег»:

— Василич, надо человеку по физиономии врезать, не то он начнет в падучей биться. А ему это, скорее всего, противопоказано. Так что, будь человеком, помоги ближнему. Не звать же врачей из-за такой малости?! Сами справимся. Только руки помой, чтоб инфекцию не внести.


Василич — Василий то ли Петрович, то ли еще как то, — мужик основательный. Он ежели врежет — нервную хворь как рукой снимет. Не до нее будет. Но Василич не торопится — обленился народ, ожирел на больничных харчах, лишний раз рукой пошевелить не хочет! Василич внимательно изучает парня, потом спрашивает:

— Что ты вспомнить не можешь?

— Ничего! Ни-че-го! Я не помню, кто я! Вспоминаю — и не могу! И как сюда попал, тоже не помню! Ничего не могу вспомнить! Ничего! У меня в голове пусто!

Родной ты мой, так с этого и надо было начинать! Что ж ты сразу не сказал, что в голове пусто?! Я готовлюсь вступить в разговор, но Василич оказывается шустрее:

— Не расстраивайся, после наркоза такое бывает. Полежишь, придешь в себя и вспомнишь — Василич говорит уверенно и авторитетно, даже я почти верю, что потеря памяти в наших широтах — дело обычное, все теряют, а полежат — и сразу находят. — Сейчас врач придет с обходом, так ты ему скажи, он поможет вспомнить. Он же знает, кто ты, — тебя ведь в приемном покое оформляли. Вот они посмотрят в книгу и скажут тебе. А ты сразу и вспомнишь.

Василич не замечает, что противоречит самому себе, но парень этого тоже не заметил. Он уже успокоился — зря, конечно, Василич не отвесил ему оплеуху, он бы тогда вообще успокоился, «конкретно», и даже вспоминать не стал бы, кто он и откуда. Но и так неплохо: завязался суровый мужской разговор о потере памяти. Это я приветствую, это по-нашему, по-бразильски! Бразильцы, кстати, к таким вещам, как потеря памяти, относятся спокойно (если верить их телесериалам). И память сама к ним возвращается, лет через двадцать двадцать-пять. А вместе с ней возвращаются дети, о существовании которых несчастный (нет, несчастная, у них память теряют исключительно женщины), о существовании которых несчастная даже не подозревала и которые старше ее лет на десять-пятнадцать! Похоже, наш народ, насмотревшись сериалов, перенял эту добрую традицию. И правильно! Мы что, хуже?! Или у нас памяти нет и нам терять нечего?!

Становилось интересно. Я даже подумал, что день задался и может пройти не так скучно и бездарно, как предыдущие дни. Но тут в палату влетела медсестра с термометрами — жизнь вступала в свои права. Василич, когда она совала ему подмышку измерительный прибор, попытался вступить с ней в контакт и посвятить в экстремальную ситуацию, сложившуюся в нашей тихой палате:

— Сестричка, тут с парнем…


Сестричка отмахнулась от него и рванула из палаты: она запозднилась с градусниками и только на одну палату опережала врача с утренним обходом. Ей некогда было задерживаться с больными: врачи дышали в спину и наступали на пятки.

— Не беда, — подбодрил я Василича, — сейчас заявится палатный, скажем ему.

Палатный заявился минут через пять. Сначала подошел к «новоселу»:

— Ну как дела? — склонился он над новеньким.

Согласно правилам этикета, подобный вопрос ни в коем случае не следует воспринимать как вопрос и начинать рассказывать о своих делах. Это не вопрос, это приветствие, на которое рекомендуется отвечать: «Thank you. I’m very well». Это азы, с которых начинается воспитание и которые усваиваются еще во младенчестве. И когда врач на обходе произносит эту короткую фразу, он не ждет, что больной начнет ему рассказывать о своих скорбных делах. Он ожидает услышать приличествующее случаю: «I’m all right». И мы никогда не обманывали его ожиданий. Потому как мы, даже Василич, люди воспитанные и понимаем, что наше здоровье, как и наши дела, — это наше личное дело и его не следует выносить на широкое обсуждение с врачом, которого мы едва знаем и с которым не дружим домами. Увы, наш новенький воспитывался не в одной с нами школе: он начал рассказывать о своих делах:

— Доктор, я ничего не могу вспомнить! Как я сюда попал?

Как воспитанный человек реагирует на бестактность? Он делает вид, что не заметил ее. Наш палатный именно так себя и повел:

— Не волнуйтесь, ничего страшного. Это естественное послеоперационное состояние, постнаркотический синдром. Пройдет. Очень скоро вы все вспомните, — успокоил он.

Молодец! Сразу видно, что человек светский и умеет держать себя в обществе, чего не скажешь о нашем соседе. Ох, чует мое адвокатское сердце, хлебнем мы с ним горя! Опозорит он нашу палату! Уже опозорил!

Врач вместе со свитой, состоящей из медсестры, удалился. И тут я подумал, что, невзирая на свой статус больного, могу оказать квалифицированную помощь страдальцу. Разумеется, не по своей основной специальности — как адвокат я вряд ли мог ему помочь. Поэтому — исключительно чтобы помочь! — я решил испробовать себя на поприще психоанализа. Правда, у меня диплом юрфака — но какое это имеет значение, если речь идет о человеческой жизни? А в данном случае речь шла именно об этом, ведь какая жизнь, если ты не помнишь, ни где живешь, ни где ключ от квартиры лежит?! Моя собака и та помнит, как ее зовут и по какому адресу прописан ее тюфячок. А тут… Не собака, человек все-таки. И я сказал:

— Слушай, парень. Я попытаюсь тебе помочь. Только ты должен доверять мне и не нервничать. Отвечай на мои вопросы. Понял?

Моя подруга Наталья — Натали, потому что Гончарова, — изучает детскую психологию, и почерпнутых у нее знаний мне вполне хватит.

— Ты помнишь, что такое «больница»? Отвечай, — я не хотел быть строгим, но ситуацию необходимо держать под контролем. Он ответил:

— Место, где лежат больные.

Это был успех, и он принадлежал мне. Постепенно, шаг за шагом, мы выяснили, как называются части человеческого тела, сколько у человека должно быть зубов, что такое «трамвай», «автомобиль», «метро» и так далее. Оказалось, что в подобных тонкостях парень прекрасно ориентируется и ничего не забыл из того, что знал. Но, к нашему с ним великому сожалению, он не помнил абсолютно ничего, что касалось его лично. Эта информация была наглухо заблокирована. Он не помнил не только своего имени, но также фамилии, рода занятий, места жительства, родных и знакомых. Он не помнил ни своей биографии в целом, ни отдельных ее фрагментов. Полный мрак. Но я не отчаивался:

— Прервемся на завтрак, потом продолжим, — сказал я своему «пациенту» и крепко задумался. Что могло бы сработать как «пароль» и открыть доступ к памяти? Как хакер теоретик, я могу вполне авторитетно заявить, что в данном случае это должно быть слово или группа слов. Комбинация цифр не проходит, как и комбинация «буквы цифры». Это должно быть что-то такое, что имеет к парню прямое отношение и ценно для него. Но что это за слово или группа слов? Упс! Я этого не знаю, а он — не помнит. Значит, будем действовать методом подбора. Интересно, сколько слов в русском языке? Успеем ли мы перебрать их все, до того как оба выйдем на пенсию? Нет, все не стоит, предлоги там всякие и частицы можно исключить. Ведь нелепо полагать, что если я произнесу предлог «к», парниша тут же, с радостным визгом, все вспомнит! Хотя, кто знает? Может, начать с предлогов? Их все же не так много, как значимых слов!

И тут я понял, что нуждаюсь в компетентной консультации специалиста, то есть моей подруги Натали, которая с минуты на минуту должна прийти ко мне с визитом вежливости и сострадания. Она приходит ежедневно, утром и вечером, а в выходные вы ходит на полный «рабочий день» — сидит со мной с утра до вечера. (Да-да!) Сегодня с утра, насколько я помню, была среда. Ого, я уже начинаю сомневаться в собственной памяти! Заразное это дело — амнезия. Надо поосторожнее, чтобы инфекцию не подхватить. А то придет Натали, а я ее не узнаю и начну знакомиться! Так, о чем я думал? Вспомнил: сегодня с утра была среда, значит, Натали придет утром, посидит, уйдет и придет вечером. Очень хорошо, да-с, батенька. (Не обращайте внимания, это я на мину точку ощутил себя старым земским врачом, знаете ли.)

Да, хочу сказать, что «по жизни» я не болтун, только «по больнице». Если из имеющихся у тебя четырех конечностей ты можешь задействовать только две верхние, тогда двигательные функции нижних берут на себя другие части организма. В моем случае это — язык. После дорожно-транспортного происшествия, невинной жертвой которого я стал, мой язык обрел большую подвижность и двигательную активность — так, очевидно, организм боролся с гиподинамией, нависшей надо мной дамокловым мечом.

В больницу я попал, после того как на меня наехала милиция. В прямом смысле слова. Я возвращался поздно вечером от Натали, дошел до метро — такси не было, маршрутки тоже — и обнаружил, что бумажника при мне нет. В метро меня, понятное дело, не пустили, и я отправился домой таким же макаром — пешком. Можно было остановить такси возле метро, но объясняться с водителем — хочу, мол, поехать на такси, потому как на метро денег нет, — не хотелось, настрой был не тот. Пешая прогулка меня не пугала, ночная шпана тоже. С недозрелыми «отморозками» я бы разобрался без труда, ну а встреча с «конкретными пацанами», числом более двух, допускала варианты: либо, вырубив одного, уносить ноги, либо сразу переходить ко второй части — моя спортивная подготовка это позволяла. Преодолев расстояние километров в десять (не меньше), я ступил на асфальт родной улицы, в этот час безлюдной и безмашинной. Когда я был уже на подступах к родному двору, одна машина все-таки объявилась — она неожиданно вылетела из арки и налетела на меня. Должен сказать, мне крупно повезло, что в ней сидели милиционеры, а не криминальные элементы. Последние, наехав, проехались бы по мне еще разок другой — туда и назад, для верности, — после чего мое тело можно было погрузить в багажник, вывезти за город и бросить на обочине. Но милиционеры поступили иначе: вызвали по рации «скорую» и сопроводили меня до больницы. Капитан (классный парень!), он был за «старшого», еще по дороге в больницу привязался с извинениями и предложением решить дело мирным путем ко всеобщему удовольствию. При других обстоятельствах, если бы они сбили меня возле Натальиного дома, я, разумеется, не заставил бы себя долго просить и отплатил добром за добро без лишних разговоров (не добили же, а доставили в больницу!). Но мои обстоятельства были иными: я протопал через полгорода и был уже почти что дома, когда они меня «остановили». Это в корне все меняло. Но пакостить людям не хотелось (не добили же, а доставили в больницу), и я, не много покочевряжившись, в своих показаниях заявил, что меня сбила неведомая машина и умчалась в ночь. При этом особо отметил гуманные действия родной милиции, которая нашла меня лежащим на мостовой и не только не задавила, но даже доставила в больницу. Капитан оценил мое благородство, особенно после того как узнал, что наехал на адвоката, и теперь навещал меня ежедневно. Мы почти подружились. Милиция, понятное дело, взяла на себя оплату моего лечения, а капитан предлагал даже материальную компенсацию за «нанесенный моральный ущерб», но я отказался — чего-чего, а морального ущерба не было. Благодаря этим милиционерам я не потерял, а, напротив, обрел веру в людей в милицейских погонах. И если подумать, то не они мне, а я им должен был заплатить — если не компенсацию, то процент от полученной мораль ной прибыли.

Сразу после завтрака в палату впорхнула Натали.

— Доброе утро, страдальцы! — пропела она, моя радость и свет моих очей.

«Страдальцы» заулыбались и отсалютовали в ответ. Ей все мужчины улыбаются, даже прикованные к больничной койке инвалиды. Мы быстренько расцеловались — не время для сантиментов, — и я перешел к делу:

— Я буду краток. Натали, вон у того парня по мозгам стеклорез прошелся и частично отсек память. Подскажи, как помочь ему вспомнить, кто он и откуда, и разузнай в приемном отделении, как они его оприходовали при поступлении и где подобрали. Действуй, моя радость. Я жду.

Натали в душе авантюристка и уговаривать ее не пришлось. Она вышла и вернулась минут через пятнадцать со «сведениями»:

— Я тоже буду краткой: его доставила милиция. Это все. Интересные дела получаются! Неужели на него тоже, как и на меня, наехали наши доблестные блюстители порядка?! Вот это да!

Но я подавляю в зародыше свое изумление и спрашиваю у Натали, спокойно и взвешенно:

— И что, милиция, доставив его, не сообщила ни его имени, ни адрес — если не его домашний, то хотя бы адрес тюрьмы, из которой они его сюда привезли? — Последнее тоже не следует исключать: может, парень бился в камере головой о стену и случайно сломал ногу.

— Нет, не сообщила.

— А у него самого в приемном отделении почему не поинтересовались?

— Он был без сознания.

— Это его милиция так отделала?!

— Не знаю, но можно поинтересоваться в милиции.

— Как? — Признаюсь, я ее не понял, что со мной случается край не редко.

— Спроси у своего капитана.

— А при чем здесь мой капитан? Ты, думаешь, он и этого парня переехал?

— Может, и не он, но половина вашей палаты в больницу доставлена милицией. А это наводит на размышления. Так что спрашивай, не бойся, скоро все здесь будем — если милиция не угомонится!

— Что ж, может, ты и права. А ты не узнала, с чем, кроме поломанной ноги, его сюда доставили? — Да, вопросик я сформулировал что надо! Натали, однако, поняла:

— Узнала. К голове это не имеет никакого отношения.

— Тогда почему он был без сознания?

— Я не доктор, — Натали вернула мне мою реплику, которую утром я подарил новенькому.

— А доктора что говорят?

— В приемном отделении сейчас дежурит другая смена, ночная уже ушла. Но можно спросить у вашего палатного врача.

— Ты думаешь, он знает? — я вспомнил утренний разговор палатного с новеньким.

— А как же?! — удивилась Натали.

Эх, святая простота! Но разочаровывать человека и лишать его иллюзий не хотелось: может, Натали проживет жизнь и так никогда и не окажется в больнице. Так зачем ей знать то, что в жизни не пригодится?! Пусть думает, что дядя доктор и тетя учительница все знают, а папа все может. Кстати о папе. Отец Натали действительно может многое.

— Ты не поговоришь с ним? — я имею в виду палатного врача, а не папу. — Видишь ли, мне неудобно проявлять нездоровый интерес к чужим переломам, поскольку у меня своих достаточное количество.

— А как я у него спрошу?! Под каким соусом?

— Ни под каким. Спроси и все, как ты умеешь. Ну кто перед тобой устоит и не ответит?! Начни с вопроса о моем здоровье и плавно переключись на моего соседа. Всему тебя надо учить! И больше инициативы. Действуй!

Натали пошла «действовать» и возвратилась с задания, живая и невредимая, через двадцать с небольшим минут.

— Врач сказал, что твое состояние вполне удовлетворительное, скоро бегать будешь, а сестра вручила мне очередной перечень того, что я должна поставить больнице для твоего успешного излечения. Я еще не прочитала перечень до конца, но у меня уже возникли вопросы.

— Погоди, о перечне товаров и услуг мы поговорим потом, вымогательства могут подождать. Или тебе не терпится их выполнить?

— Выполнять буду не я, а твоя милиция, которая тебя бережет. Я вручу этот «меморандум» капитану — и пускай он производит либо оптовые закупки медикаментов, либо же арест медперсонала. Другой альтернативы нет.

— Что палатный сказал о нашем «беспамятном»? — я начинал терять терпение.

— Ничего утешительного. Ему известен только его диагноз и ничего больше. Он даже не знает, что парень память потерял.

— Как не знает?! Ему же утром на обходе сказали! Я сам слышал.

— Ты слышал, а он — нет. Такова жизнь, мой милый. У него не такой, как у тебя, тонкий слух. Вот и не расслышал.

— Позови его сюда. Пусть придет, и я постараюсь сказать так, чтобы он услышал.

— Бесполезно. У него куча больных, и вы у него не в голове — там такие «кадры» лежат, что вас на их фоне можно считать условно здоровыми. Он, по-видимому, так и считает. К тому же, нам это ничего не даст — никакой полезной информации. А что у парня амнезия, мы и без доктора знаем. Так что отпадает. Что еще прикажете?

— Скажи мне, как психиатр психиатру, как заставить парня вспомнить, кто он?

— Никак. Это я тебе как коллега коллеге говорю, — Натали перешла на шепот — щадила нервную систему пациента.

— А ты не могла бы там, у вас в «бурсе», поспрошать профессуру, может, что присоветуют? — мне не хотелось терять надежду.

— Поспрошать могу, да только ответ будет такой же. Но я поинтересуюсь, — успокоила она меня, вспомнив, по всей видимости, что я тоже, некоторым образом, пациент и щадящий режим мне тоже показан.

— Тогда действуй! — отдал я приказ.

— Что, прямо сейчас?!

— А чего тянуть? Может, у парня чайник на плите остался,

он про него не помнит! Иди, иди, каждая минута дорога! Вечером жду. С нетерпением.

— С новостями ты будешь меня ждать, а не с нетерпением, — Натали не могла скрыть своего ко мне презрения, а потому решила его подчеркнуть. — Хорошо, прощай!

— Э! Что за «прощай»? Скажи любимому: «До вечера, милый» — и вечером возвращайся со щитом.

Натали блефовала. Ей тоже не терпелось заняться делом, а в больнице делать было нечего — все, что можно, мы уже сделали. То есть она сделала, но под моим чутким руководством. Я не был уверен, что в своей дальнейшей деятельности она будет строго следовать полученным от меня инструкциям. Да я, признаться, и не хотел этого. Я всегда поощрял в народе инициативу. Так что, Натали, флаг в руки и на баррикады! Мне же надо подумать, как строить дальнейшую работу с «клиентом». Не прорабатывать же с ним, в самом деле, словарь русского языка!

Мысли в голову не приходили, и я потянулся за мобильным, позвонить капитану — может, он что дельное подскажет. Но не успел: в палату вошел милиционер в халате поверх формы. Никак, под врача косит! Не убедительно, нет, не убедительно. Я не верю. Ни один приличный театр такого «врача» на сцену не выпустит. Так играть могут только любители: надел халат — и ты уже доктор. Но, как оказалось, милиционер не играл, он пришел навестить нашего амнезийного собрата:

— Здравствуйте, — поздоровался с нами тремя, а потом ему: — Здравствуйте, гражданин.

Это было интересно: он не стал валить его в одну кучу с нами, поздоровался отдельно. И назвал гражданином. Чтобы это значило? Что милиция, таким образом, признает его гражданские права и готова горой встать на их защиту? Или что скоро пар ню придется на некоторый срок с ними распрощаться (с правами то есть, не с милицией)? Я затаил дыхание и превратился в глаза и уши.

— Я пришел записать ваши паспортные данные и уточнить обстоятельства происшествия, — милиционер, хотя был в форме и при исполнении, старался изъясняться на «гражданском» языке, и было видно невооруженным глазом, как трудно ему это дается. — Итак, ваша фамилия, имя, отчество.

Он достал из папки какой-то листок — мне не было видно, что это за листок, — и приготовился записывать. Ага, как же, скажет он тебе свою фамилию, имя и отчество! Щас! Мы все утро над этим бились! И безрезультатно. И откуда ты такой прыткий взялся?! Ничего, держись! Тебя ждет сюрприз.

— Я не помню, — промямлил непомнящий.

— Как это «не помню»?

— Не помню…

— Как это «не помню»?!

— Не помню.

В жизни не слышал такой «содержательной» беседы, хотя в судах наслушался всякого! Да, сегодня скучать не придется! Хоть бы этот «себя не помнящий» продержался до вечера и ничего не вспомнил. Обидно будет, если мы с Натали зря стараемся. Игра под названием «Вспомнить все» нравилась мне все больше и больше. Я, еще до появления этого парня, решил на время заделаться писателем — пока гипс не снимут — и написать роман века под названием «Палата номер одиннадцать»[1], роман о себе и о нас, обитателях поименованной палаты. История с наездом сама по себе дала мне материал для творчества.

(1Аллюзия на рассказ А. П. Чехова «Палата номер шесть».)

Но он не идет ни в какое сравнение с тем, что можно выжать из «живой» истории с потерей памяти и ее восстановлением, если таковое, конечно, произойдет. Появление милиционера придавало дополнительную остроту сюжету, но могло и все испортить. Как бы отвлечь милиционера? Если он будет так наседать, к нашему пациенту, чего доброго, с перепугу память вернется прямо сейчас. А это ни к чему. Мне нужна интрига. Память ему должен вернуть я, и не сразу, а денька через два-три-четыре… Надо вмешаться, пока милиционер парня совсем не запугал своим напором. А напирать он умеет:

— Я вас спрашиваю: фамилия, имя, отчество, — продолжал надрываться милиционер.

— Я не помню, — продолжал сопротивляться мой «подопечный». Молодец, не сдавайся, я иду на выручку:

— М-м-м, — я застонал в лучших традициях отечественного и зарубежного кинематографа, — м-м-м, позовите сестру. Поскольку из безусловно ходячих в палате был только облаченный в белый халат милиционер, он (отзывчивый человек!) бросился в коридор на поиски медсестры. Я приподнялся на локте и пристально посмотрел на допрашиваемого:

— У тебя что, ничего не болит? — спрашиваю и смотрю на него, очень убедительно смотрю. И он понял!

— Нога болит, и голова, — сообразил, толковый мой.

— Ну так…

Секунду-другую он смотрел на меня, и я видел, с какой бешеной скоростью в его свободных от информации мозгах носятся мысли. Наконец он поймал нужную и кивнул мне. В палату зашел милиционер и «успокоил»:

— Потерпите, сестра сейчас будет, готовит шприц.

Про шприц я как-то не подумал. Ну да ладно, потерпим ради искусства, то есть литературы. Мне в руки идет материал, на котором такой роман построить можно — телесериалы увянут! Крутой детектив! Бестселлер! И, что вообще крайне важно, я имею уникальную возможность руководить развитием сюжета! О таком я даже не мечтал. Потому, вероятно, утром не сразу врубился в ситуацию. Зато сейчас я абсолютно ясно и даже рельефно, в цвете, видел все исключительные преимущества данной ситуации и не собирался их за здорово живешь отдавать. Этот сюжет мой. И развивать его буду я! А Натали поможет — ввиду моего временно нетрудоспособного состояния.

Появилась сестра со шприцем наизготовку. Не знаю, что чувствуют приговоренные к расстрелу, когда стоят перед шеренгой солдат с нацеленными ружьями, но мне хватало одной медсестры со шприцем, чтобы испытать острое желание взмолиться о пощаде. Но я превозмог минутную слабость и безропотно отдался в руки экзекутору. В конце концов, храбрый умирает только раз. Надеюсь, от лишнего укола я не помру. Добрейшая сестричка — золотые руки — особых страданий мне не причинила, я ничего не почувствовал. Теперь пора моему протеже заявить о своих «страданиях». Ну, давай, парень! И парень «дал»:

— Сестра, мне плохо, голова — кружится… И нога, — он говорил так, как говорил бы умирающий лебедь, обладай он даром речи. Переигрывает… И с ногой непонятно: она что, тоже кружится?! Эх, дилетанты, горе от вас и великое зло! Это любой профессионал скажет, не только адвокат. Но адвокатам приходится особенно тяжко — клиенты, они ведь не профессионалы, а жалкие любители и так и норовят испортить то, что для них «профи» делают.

— Сейчас скажу врачу, — обещает сестра и убегает. Очень хорошо. Допрашивать человека, у которого все кружится — от головы до ноги, — никто не станет, смысла нет. Да и врач не позволит. Ждем врача. Милиционер тоже ждет — ему необходимо знать диагноз и перспективы «клиента» на предмет дачи показаний.

Наконец пожаловал врач, но, как оказалось, Натали была права: у него тоже налицо были явные признаки амнезии. Он не помнил, что ему утром говорил Василич об отсутствии памяти у новоприбывшего пациента. Пришлось напоминать. Меня это несколько озадачило: если больной страдает потерей памяти — это печаль но, но не страшно. Но если врач… Это, я вам скажу, не шуточки. Похоже, дел у меня, как у практикующего психиатра, будет невпроворот! Ничего, справимся! Натали поможет.

Палатный, как человек бывалый, быстро обретает лицо:

— Да-да-да. Припоминаю. Да, я вам сказал, что функции памяти восстановятся. Такое случается после наркоза.

У меня голова немного затуманилась от той дряни, что ввела сестра для облегчения моих «страданий». А вот по какой причине она туманилась у нашего доктора?! Неужели он тоже на иглу подсел? Доктор, я не понял, что случается после наркоза? Потеря памяти или восстановление ее функций? Изъясняйтесь доходчивее.

К вашим словам прислушиваются — я и милиционер.

— Доктор, а когда, примерно, у вашего больного должна восстановиться память? — интересуется милиционер.

— Пока ничего определенного сказать не могу. Но если за сутки память не восстановится, мы пригласим психотерапевта.

— А можно мне поговорить с больным? — опять интересуется милиция.

— Можете, но никакого давления.

— Доктор, у меня голова кружится, — жалуется больной, — и нога болит. Сильно болит. И кружится голова. И болит.

Вот теперь лучше, теперь убедительно. Молодец! Будь я врачом, я бы поверил. Врач тоже верит:

— Отдыхайте, ни о чем не думайте, — авторитетно-успокоительно вещает он, и, обращаясь к сестре: — Введите больному…

Ну, дальше неинтересно. Главное — то, что велено было ввести больному, напрочь исключало возможность общения с ним. И это был наш успех. Милиция уходит. (Йес, мы это сделали!) Но обещает вернуться, скоро. Да пожалуйста! Разве ж мы против?! С вами, дорогой представитель власти, нам даже интереснее, с вами мой сюжет будет острее и динамичнее. Но сейчас вы нам мешаете. Сейчас идите, идите, идите… А мы подумаем, подумаем, подумаем… Может, что-нибудь и придумаем. Пока не знаю что. Но придумаю, и это, я уже сказал, будет бестселлер. Инъекция, введенная мне во имя литературы, похоже, вошла в силу — наваливается сонливость, я пытаюсь сопротивляться…

Меня разбудила Натали.

— Проснись, пора обедать, — Натали осторожно трясет меня за плечо. Я просыпаюсь.

— Который час? — сегодня у нас в палате день вопросов и ответов.

— Пять. Обед ты проспал, но я тебя сейчас покормлю, — заботливо, по-матерински, воркует Натали, и я готов к тому, что она сделает «козу» и просюсюкает: «Утю-тю-тю». Однако этого не происходит. Видно, инстинкт материнства у Натали еще не проявился в полную силу. Ничего, мне еще лежать и лежать здесь. Проявится. Лиха беда начало. Матерями не рождаются, ими становятся.

Пока я думаю, Натали успевает что-то открыть, с чем-то смешать и вылить полученное в чашку.

— Вот, ешь. Это вкусно и полезно. Сама бы ела, да не могу — калории не позволяют.

— Какие новости? — спрашиваю тихо, чтобы никто не слышал.

— Никаких, — отмахивается Натали, — разная мелочевка.

— Какая мелочевка?

— Специалисты утверждают, что амнезия встречается гораздо реже, чем ее симуляция, — глаза у Натали блестят, и я понимаю, что это только прелюдия. Точно. Натали, оглянувшись через плечо — не прижал ли кто ухо к нашему разговору, наклоняется и шепчет: — Надо проверить, не врет ли он насчет потери памяти. Если его доставила милиция — основания могут быть.

— Могут, — соглашаюсь я и рассказываю о визите милиционера.

— Зачем ты мешал следствию? — удивляется Натали, причем искренне.

— Я не мешал следствию. Просто не хотел, чтобы следствие мешало мне. Давай подумаем, как можно проверить, врет он или в самом деле ничего не помнит. Есть соображения?

— А как же?! — Натали удивлена моим вопросом.

Я ее понимаю. Чтобы у нее не было соображений?! Такое просто невозможно! Соображения у Натали всегда есть, вопрос — какие. Вот это мы сейчас и узнаем.

— Его необходимо поймать на провокационных вопросах, заданных как бы невзначай, — шепчет она. — Но действовать надо продуманно и осторожно, чтобы он не догадался, что его проверяют.

— И какие это, по-твоему, должны быть вопросы? — отвечаю так же шепотом.

— Конкретно пока сказать не могу, — шепчет Натали. — Надо подумать. Ты тоже подумай.

— Но мы же ничего о нем не знаем! О чем будем спрашивать?

— Не знаю, подумать надо.

— Легко сказать: «Подумать надо»! Думай не думай — ничего не придумаешь! Он ведь ничего не помнит, а мы ничего не знаем. Так о чем думать будем?! Чтобы его на чем-то подловить, мы должны что-то знать, знать наверняка, совершенно определенно. А что мы знаем?

— Чтобы проверить, утратил он память или притворяется, нам не нужно ничего о нем знать. Это делается иначе.

— Как? — я говорю в полный голос, не боясь посторонних ушей.

— Я еще не знаю, но обещаю, что завтра утром скажу тебе, как мы сможем это сделать, — Натали тоже отказывается от шепота.

Интересно, что люди думают о предмете нашего разговора? Натали хорошо, она уйдет, а мне каково оставаться здесь после такого ее ответа?! И ведь умышленно меня скомпрометировала, по глазам вижу. И не только по ее глазам. Я отвернулся, чтобы с чувством оскорбленного достоинства посмотреть перед собой и таким образом дать понять, что шокирован ее поведением, недопустимым стенах нашей палаты, — и встретился взглядом с Василичем. Лучше бы я смотрел на Натали! Ну да ладно! Пусть думают что хотят. Главное, что я чист, как гипс, покрывающий мои ноги. И я отвечаю Натали — вслух, пусть все слышат:

— Это невозможно.

— Не будь таким категоричным! Если за дело берусь я — и невозможное возможно! Завтра ты в этом убедишься.

Час от часу не легче. С той стороны, где лежит Василич, доносятся приглушенные звуки, напоминающие не то всхлипывания, не то смех. А поскольку у Василича нет причин плакать… Что ж, пусть смеется — он все равно не прав.

Новенький лежит молча и не подает никаких признаков жизни, будто мы не о нем говорим. Правда, он не знает о предмете нашего разговора, но ведь Василич тоже не знает, что именно мы обсуждаем, тем не менее, смеется — не иначе, за нас радуется. Нормальная человеческая реакция. У новенького реакция не нормальная — это я как его психоаналитик констатирую, — требует коррекции. Да, зря я позволил уговорить себя взяться за него. Тяжелый случай, клинический, можно сказать.

— Почему ты молчишь? — это Натали.

— Думаю.

— О чем?

— Скоро комендантский час, тебе надо успеть добраться домой, у тебя же пропуска нет. Новенький, — обращаюсь я к нашему беспамятному, — твой пропуск, случайно, не при тебе? Одолжи девушке до утра — мой просрочен.

Новенький удивленно хлопает глазами и молчит. Ну возрази! Скажи: «Какой комендантский час?!» И мы сразу поймем, что ты симулянт.

— У меня ничего нет, — растерянно говорит он.

— Как это нет? — удивляюсь я. — Пропуска мы носим на шее на цепочке. Проверь!

Он хватается рукой за шею, ощупывает:

— Нет.

— Его с тебя сняли или ты сам отдал? — налегаю я.

— Не помню.

— Посмотри на тумбочке или под подушкой — должен быть. Такой порядок, пропуск всегда должен быть при тебе. Есть?

— Нет.

— Натали, позови медсестру. А ты, — обращаюсь к парню, — сейчас же заяви медсестре о пропаже, завтра поздно будет. Это надо было еще утром сделать. Почему ты не заявил?

— Я не знал.

— Незнание закона не освобождает от ответственности. Это ты знаешь?

— Нет.

— Не важно. Натали, немедленно зови сестру! Надо действовать!

Натали смотрит на меня, я смотрю на нее — ее рука тянется к виску, и Натали то ли поправляет волосы, то ли крутит пальцем у виска, после чего выходит из палаты. Через пару минут возвращается:

— Медсестра пошла проверить опись ваших вещей, которую вы сделали при поступлении в больницу, перед тем как сдать имущество на хранение. Возможно, там отмечен и пропуск. На какой срок вы оплатили хранение?

— Не помню.

— Но хоть квитанцию получили?

Скажи «нет», прошу я мысленно своего «пациента».

— Не знаю.

— Потребуйте у медсестры квитанцию.

В палату заходит медсестра. Мы с Натали с замиранием сердца слушаем, что и как будет говорить наш подопытный.

— Кто звал? — спрашивает сестра.

— Я, — отвечает «подопытный». — Это у меня пропуск пропал. Он произносит эту фразу совершенно естественно: в голосе слышатся нотки обеспокоенности, но так и должно быть.

— Какой пропуск? — удивляется сестра.

— Мой, — отвечает больной.

— Не знаю, я не находила ваш пропуск. И это вообще не ко мне.

— А к кому? — не унимается больной.

— Надо спросить в приемном отделении.

— А квитанцию на вещи где получить?

— Там же. У вас были ценные вещи при себе, когда вас доставили?

Скажи, что были. Пожалуйста! Перечисли их и потребуй, чтобы тебе немедленно вернули хотя бы часть из них.

— Я не помню.

— А деньги?

— Должны были быть, — вмешиваюсь я. — Не мог же человек оказаться на улице без документов, денег и ценных вещей! Какая при тебе сумма была?

— Не помню, — растерянно говорит он.

— Хорошо, я выясню, — обещает сестра и уходит.

Я обращаюсь к Натали, громко, чтобы новенький слышал:

— Подай мне, пожалуйста, лист бумаги, я запишу, что мы завтра должны выяснить в приемном отделении. А то парень останется и без денег, и без документов, и без имущества.

Натали подает бумагу, ручку, и я пишу: «Он ни разу не прокололся. Его даже комендантский час не сразил». Передаю бумагу Натали:

— Писать неудобно. Возьми, допишешь дома, а утром принесешь. Будь добра, — я не хочу, чтобы лист остался в палате и кто-нибудь прочитал его. Натали это понимает и кладет листок в сумочку.

— Не волнуйся, все сделаю.

Василич молчал и не вмешивался — я еще в самом начале этого цирка подал ему знак, чтобы не мешал. Он и не мешал, но следил за происходящим с пристальным интересом.

— Мне пора, дорогой, — заторопилась Натали. — Я тебе еще позвоню сегодня. Не скучай, завтра утром увидимся. Кое-что принесу.

Натали машет всем ручкой и исчезает за дверью.

Мой экспромт с комендантским часом позорно провалился, и теперь надо как-то выходить из положения. Я обращаюсь к новенькому:

— Ты не принимай близко к сердцу историю с комендантским часом. Это я для дамы затеял, чтобы она не засиживалась. Насчет пропуска — тоже шутка. Но все остальное — совершенно серьезно. Тебе нужно поскорее заняться своим имуществом, иначе останешься без него, не в чем будет из больницы выйти. Давай потребуем, чтобы тебе принесли твои вещи — не голым же тебя сюда доставили?! Поскольку ходить ты не можешь, пусть несут сюда. Составим опись и сдадим на хранение. Вызови медсестру.

Он послушно нажимает на кнопку. Через некоторое время в палате снова появляется сестра. Переговоры с ней я беру на себя:

— Сестра, пожалуйста, мы вас убедительно просим, посодействуйте, чтобы сюда принесли вещи, деньги и документы, с которыми этот человек, — я киваю на новенького, — вчера поступил в больницу. Я вас очень убедительно прошу, сделайте это безотлагательно. Могут возникнуть проблемы, если вы отклоните законное требование пациента, а потом окажется, что в результате вашей бездеятельности у него пропали ценные вещи, деньги и документы. Вы меня понимаете?

Она понимает. Поворачивается на сто восемьдесят градусов и быстро выходит из палаты. Пакет с вещами приносит санитар из приемного отделения. В пакете оказался только необходимый минимум одежды и ничего больше — ни документов, ни денег, ни кредиток, ни мобильного телефона, ни ключей, ни часов, ни перстней, ни цепочек, ни зажигалок, ни… В карманах брюк не было даже использованных автобусных талонов. Это было более чем странно, поскольку отсутствие свидетельств принадлежности к земной цивилизации наводило на мысль, что человек с неба свалился. И эта мысль не выглядела абсурдной — ее подкрепляли полученные при неудачном приземлении травмы, вследствие которых парень и оказался в больнице. А потеря памяти при данном подходе к проблеме выглядела не утратой, а отсутствием воспоминаний как таковых. Он не помнил в силу того, что вспоминать нечего, поскольку ни чего не было — жизнь на нашей планете у него только начинается.

От такой перспективы у меня дух перехватило. Неважно, вспомнит он что-либо или нет, для моей будущей книги это уже не имело принципиального значения — я нашел сюжет и могу развивать его, как мне заблагорассудится, независимо от того, как будут развиваться события в нашей палате. События для своего «романа века» я буду создавать сам! Я творец и создатель. Я — Автор! Мир узнает, какие люди лежат в одиннадцатой палате! Да, от Нобелевской премии в области литературы мне, похоже, не отвертеться. Придется принять.


***

С самого своего появления в нашей палате этот парень не казался мне реальным человеком. Возможно потому, что вместе с памятью он утратил и связь с жизнью, с живыми людьми, и уже не воспринимался как один из нас. Он был никто. У него не было не только прошлого — настоящего тоже не было. Его настоящее — это больничная палата и койка в ней. И больше ничего. Он даже не знал, как и почему оказался на этой койке в этой палате. Он не был личностью, для меня во всяком случае. И это обстоятельство, очевидно, и повлияло на мое отношение к нему.

Я пытаюсь понять и объяснить самому себе, как и почему я придумал эту игру. Я был насильственно вырван из привычной жизни и оказался как бы в безвременье: собственная жизнь воспринималась мною как два изолированных периода: «до больницы» и «после больницы». Возникла пауза во времени, полоса «ничейной земли», на которой не действуют никакие законы, потому что эта земля никому не принадлежит, и некому устанавливать на ней закон. Пребывание в больнице не укладывалось в привычный для меня уклад жизни и не было моей жизнью — я не жил, я «находился на излечении». И пока я не встану на ноги и не вернусь домой — я не живу, я «лежу в больнице». А если так — война все спишет.

Это одно из возможных объяснений, которое я нахожу сейчас, сидя за своим письменным столом и глядя на дождь за окном. Но тогда, в больнице, я ни о чем таком не думал.

Натали позвонила мне на мобильный в тот же вечер, когда я экспромтом предложил тест с комендантским часом, и отчитала. Я потом записал наш разговор, исключив наиболее острые обороты и оскорбительные выпады в мой адрес.


***


— Кто тебя просил лезть с этим бредовым комендантским часом?! Я ведь предупреждала, что с вопросами надо быть очень осторожными. А ты как слон в посудной лавке! Думать же надо! Ты все испортил!

У Натали преимущество: она может говорить свободно, не опасаясь быть услышанной. Я себе такого позволить не могу — я не один в палате. Мне приходится изворачиваться, говорить недомолвками и иносказаниями, и делать это так, чтобы Натали поняла, а «враги» не догадались.

— Натали, я не хотел тебя обидеть…

Натали не дает мне договорить:

— При чем тут обиды?! Я не об этом!

— Я тоже. Выслушай меня, пожалуйста. Нет, мой сосед мне не подыгрывал с комендантским часом, и мы с ним не сговаривались. Он ничего не знал, и был удивлен не меньше тебя. Это я сам придумал — хотел людей посмешить. Прости, что так неуклюже пошутил, — я говорю громко, не только для Натали, но и для палатной аудитории. Особенно стараюсь для своего «пациента»: если у него возникли подозрения насчет проверки, их необходимо заглушить на корню, пока в рост не пошли. Похоже, мне это удается. Натали начинает понимать ход моей интриги и говорит уже другим тоном:

— Он слушает?

— Конечно, еще как!

— Будем надеяться, он ничего не понял. Но больше никакой самодеятельности! Обещаешь?

— Я больше не буду! Обещаю! Только не сердись. Мне стыдно и перед тобой, и перед парнем. Воспользовался тем, что он в себя не пришел после наркоза, и подставил его, — последнее я говорю уже исключительно для потерявшего память клиента. То есть пациента. — Поверь, я никого не хотел обидеть. Просто неуклюже пошутил. Ну что взять с больного человека?!

Я говорю и смотрю на своего амнезийного клиента. Он улыбается и машет рукой, мол, все в порядке, он тоже любит пошутить и ценит тонкий юмор, хотя и не помнит, что это такое и с чем его едят.

— Он меня уже простил. Прости и ты.

— Прощаю.

— Спасибо, любовь моя. Спасибо.

— Слушай меня внимательно. До моего прихода ничего не предпринимай…

— Я уже…

— Что еще ты натворил?!

— Мы попросили принести его вещи.

— Ну и?..

— Он не знает, его это шмотки или не его. Одну минутку, подожди, — говорю я Натали и обращаюсь к парню, но так, чтобы Натали тоже слышала: — Напомни, какие вещи там были.

Парень начинает перечислять. Я хорошо помню, что было среди вещей и чего не было, и если он упомянет о том, чего не было, тогда с ним все ясно. Он говорит, а я дублирую для Натали. Наконец, перечень закончен. Он не назвал ничего лишнего. И ничего не упустил. Все точно.

— Все, — говорю я Натали и спрашиваю: — Как думаешь, его не обокрали?

— Кто знает? Очень может быть, хотя категорически утверждать нельзя. К тому же, обокрасть его могли еще до больницы. А в больницу он поступил с тем, что ему показали. Кстати, я разговаривала с твоим капитаном, он обещал посодействовать. Постарается выяснить, при каких обстоятельствах парня подобрала «скорая» и при чем тут милиция. Хотя он сразу сказал, что, возможно, милиционер приходил только потому, что в милицию поступил сигнал от «скорой». Короче, он выяснит и позвонит мне, а я позвоню тебе, если это будет сегодня, или расскажу при встрече. До завтра! Не грусти!

— Буду грустить до завтра! Жду!

На этом разговор закончился.

— Что, досталось? — это Василич. — И поделом.

— Я, как и Золушка, жертва собственной доброты — хочу, чтобы всем было хорошо. За что и страдаю.

Василич смеется. Мы все смеемся, и потерявший память вдруг заявляет:

— Ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

Вот это да! Помнит народную мудрость!

— Ты где такое слышал?

— Так говорят.

Я не знаю, что сказать. Если он ничего не помнит, откуда он знает, что так говорят? Это прокол или все нормально? Да, дела.

Натали, когда я рассказал ей об этой сентенции нашего подопечного, тоже не знала, как на нее реагировать. В конце концов, источник информации — откуда ему известна эта фраза — парень не назвал. Тем не менее, он помнил, что эти слова не имеют конкретного автора, вернее, его никто не знает — так все говорят. Вот и разберись: симулирует он или действительно память потерял.


***


Мы с Натали сделали все возможное, чтобы выяснить, потерял он память или притворяется. Натали принесла тесты, и мы провели нашего подопечного через все испытания. Парень ни разу не ошибся и никак себя не «скомпрометировал». По результатам проверки получалось, что он действительно очень многое забыл. Однако Натали сразу меня предупредила, что полагаться на тесты нельзя. Результаты тестирования могут засвидетельствовать, что человек врет, но они не являются доказательством, что он говорит правду. Если тестируемый «прокалывается», значит, он симулирует потерю памяти. Если же нет — это означает только, что он ни разу не прокололся. И не более того. Отсутствие проколов не свидетельствует о потере памяти. Человек может все прекрасно помнить и блестяще играть свою роль. Такое не только возможно, но, как утверждала Натали, встречается чаще истинной амнезии. Иными словами, с помощью тестов можно обвинить, но невозможно оправдать. И после тестов вопрос с потерей памяти остался открытым. Но я лично склонялся к тому, что парень не врет. Он действительно ничего о себе не помнил.

И все же тесты принесли пользу. Конечно, мы не были профессионалами, но мы пользовались тем, что наработали профессионалы, и результаты Натали также передавала профессионалам у себя на факультете. И вот что мы выяснили: оказалось, что наш обследуемый имел весьма смутное представление о мире, в котором жил. Он, например, мог сказать, что такое метро, но не мог описать поездку в нем, не мог сказать, сколько стоит проезд и как производится оплата, он не мог описать ни одной станции, не знал их названий. И так в отношении всего. Он знал, что такое город, но собственных воспоминаний ни об одном городе не имел. Это же касалось сел, поселков и других на селенных пунктов. Все его познания носили сугубо теоретический характер, будто ему предоставили текстовую информацию, но забыли снабдить ее иллюстрациями. Зрительные образы, впечатления отсутствовали как таковые. Но и его теоретические познания также носили весьма странный характер. Он мог говорить только в общем, как я, например, могу говорить о лунной поверхности. Я ее не видел и не вникал в этот вопрос, но некоторые представления имею. Так же и он — о том, что помнил, имел самые общие представления. О себе самом он вообще не имел никаких представлений, даже самых общих.

Я сделал еще одно интересное наблюдение, уже не на основе тестов, а в результате личного общения. Он отличался стопроцентной внушаемостью. Он верил всему, что ему говорили, и не подвергал услышанное критической оценке. Он вообще не мог оценивать полученную информацию, чего бы она ни касалась. Его доверчивость была безграничной и абсолютной. Он принимал все, что ему предлагали, и никак это не перерабатывал. У меня создалось впечатление, что он мог запоминать — память у него оказалась феноменальная, — но не мог мыслить. Он усваивал, и весьма успешно, чужие мысли, предоставленные ему в готовом виде, но не продуцировал собственных. Он, конечно, думал, но не так, как это делают нормальные люди: он связывал и увязывал получаемую информацию и лепил из нее собственную картину мира. Причем, привносил в эту картину все, что слышал и видел, и так, как слышал и видел, и его не заботило, в какой мере порции получаемой информации согласуются между собой и нет ли между ними противоречий.

Очень скоро выяснилось, что наш подопечный отличается не только патологической доверчивостью, но и уникальной способностью к приспособлению. Он мимикрировал так же легко и естественно, как, скажем, камбала. Окружение на всех налагает свой отпечаток. Но для него поговорка «С кем поведешься, от того и наберешься» являлась абсолютным и неукоснительным законом существования. Он не имел ничего своего, устоявшегося. Для него, как и для камбалы, способом выживания являлась постоянная мимикрия, приспосабливание под окружающую среду и слияние с ней. Мне иногда казалось, что он стремился к одному — лечь на дно и слиться с ним.

В первый день он показался мне крайне неприятным, главным образом, из-за отталкивающих, гнусавых интонаций, по которым легко опознаются «реальные пацаны», причем опознаются «конкретно». Однако к вечеру того же дня эти интонации бесследно исчезли, будто их и не было. И больше не появлялись. Это только один пример из великого множества. Он производил впечатление человека безобидного и беззащитного, но при этом был скользким, как угорь, и постоянно норовил выскользнуть, замаскироваться, слиться с «ландшафтом». Он ничего не мог рассказать о себе, о своей жизни до больницы — не позволяла амнезия, но и мы ничего не могли о нем сказать, опираясь на свое с ним знакомство и совместное проживание в одной палате. Он сам, как таковой, исчезал (оставаясь при этом в палате), чтобы уподобиться кому-то, стать на кого-то похожим, слиться, насколько это возможно, с тем, с кем он себя идентифицировал. Создавалось впечатление, что он бежит от себя, что он готов быть кем угодно, только не самим собой. И еще мне пришла мысль, что у него для этого должны быть очень веские основания. Он хотел убежать от себя, и ему это удалось — ему удалось забыть себя прежнего, но ему пока не удавалось (или он не решался) стать собой новым. Он просто не знал, кем хочет быть. И мы с Натали решили ему в этом помочь. К такой мысли мы пришли не сразу. Это произошло позже. И нашему решению в немалой степени способствовали сопутствующие обстоятельства: мы получили возможность обсуждать наши планы прямо в палате, не опасаясь быть услышанными. И не только обсуждать, но и без особых помех претворять эти планы в жизнь. Не появись у нас такой возможности, мы, скорее всего, не смогли бы додуматься до того, до чего мы додумались. И выполнить задуманное тоже, скорее всего, не смогли — нам бы не позволили это сделать. Но обстоятельства благоприятствовали — так нам тогда казалось.


***


Меня разбудили голоса: в палате шел диалог на повышенных тонах. Ни минуты покоя! И это они называют больницей?! Какое здоровье надо иметь больному человеку, чтобы выжить в подобных условиях?! Восточный базар, а не больница.

Один голос был женский и принадлежал медсестре, другой, тоже женский, я не опознал.

— Он будет долечиваться дома. Я пришла забрать вещи и получить на руки документы, — громыхала незнакомая дама.

— Больной не может самовольно уходить из больницы, — кричала медсестра.

Неужели у нашего амнезийного объявилась родня и хочет отнять его у нас?! Мы так не договаривались! Я, как его психоаналитик, категорически против!

— Он больной, а не арестант, — не сдавалась дама. — Что значит «не может», если он уже смог и находится дома?

— Он нарушил больничный режим.

— А мне до лампочки ваш режим, вымогатели! — дама, судя по всему, была доведена, что называется, «до ручки». Как я ее понимаю! — Я уже пол аптеки купила для вашей больницы! Ежедневно — список лекарств! Вы что, торгуете ими?

Медсестра проигнорировала выпад дамы — а что ей оставалось делать? — и твердо вела свою «партию»:

— Ваш муж нарушил больничный режим, и больничный лист он не получит!

Я продираю глаза: мне захотелось увидеть жену новенького. Внешность, конечно, бывает обманчивой, однако эта возмущенная дама скорее годилась ему в матери, чем в жены. И тут я увидел его: он, как ни в чем не бывало, лежал на своей кровати и внимательно слушал. Я вздохнул с облегчением. До меня дошло, что эта дама не может быть его женой, поскольку ее муж уже дома, а новенький по-прежнему в палате. Я огляделся, кого из наших в палате нет. Я есть, новенький тоже, на койке Василича лежит Василич. Одна кровать пустует. Следовательно, сбежал ее обитатель. Беглец во всех отношениях был приятным человеком — за все время я от него слышал пару слов, не более. Милейший человек, никому не мешал, не докучал и не надоедал. Большую часть времени проводил вне палаты, где — не знаю, к ночи возвращался, спал в больнице, а утром, после обхода, снова исчезал. Хороший человек, с таким легко и приятно: ты его не видишь, он — тебя. И я понимаю, почему медсестра не хочет его отпускать. Где еще она найдет такого пациента?!

Ничего ему не надо, никакого ухода, никакого лечения — его нет, он только ночует в больнице, а днем он на вольном выпасе. Да, с такими пациентами расстаются неохотно. Я понимаю и не осуждаю.

— Больничный не дашь?! Да кто ты такая? — дама переходит на «ты», видимо, они, пока ругались, успели подружиться. — Твое дело температуру измерять, вот и меряй. Я сейчас пойду к врачу. И он все даст — и больничный, и выписку! Никуда не денется. А не даст — пойду в прокуратуру!

Интересно, неужели прокуратура уже выписывает больничные? Я думал — ордера. Ан нет! Больничные листы. Отстал я от жизни, такие новшества — а я тут лежу и ничего не знаю! Интересно, а какие диагнозы они там ставят?

— Сестра, — подаю голос, — не скажете, который час?

Сестра намек понимает и выходит из палаты, не ответив на вопрос. И не надо — электронные часы на тумбочке возле моей кровати показывают восемь ноль пять. Уже начался обход, а температуру у нас никто не измерил. Сестре было не до нас — она с головой ушла в скандал. Вот если бы в больничной котельной так следили за показаниями приборов — давно бы все взлетело на воздух. Хорошо, что мы люди, а не паровые котлы, мы не взрываемся, разве что иногда, если доведут, как, например, эту даму. Кстати, а не взорваться ли мне тоже? Пусть не меня лично, так моего капитана и его «контору» медики своими поборами скоро по миру пустят. Капитан мешками носит в больницу медикаменты. Ежедневно! Якобы для моего скорейшего выздоровления. Вчера список передали — сегодня будет новый. Нет, я таки взорвусь!

Дама повозилась у тумбочки, собрала все и, уже выходя, обернулась к нам:

— Извините, что разбудила. Я забежала перед работой, думала, заберу тихонько вещи, а днем приду за документами. Тихонько не получилось. Извините и выздоравливайте.

Мы ее извинили: это ведь нормально — в семь утра «забежать» в больничную палату за вещичками и скандал закатить! Но скандалила она по существу.

— Итак, нас осталось только трое, — подвел я итог, обращаясь к соратникам по палате.

— Меня можешь не считать, — отозвался Василич. — Я сегодня выписываюсь.

— Как так?! Уже вылечился? — я удивлен и не скрываю удивления.

— Не то чтобы вылечился, но могу и дома долечиваться.

— Нам тебя, Василич, будет не хватать, но ты правильно делаешь, что бежишь отсюда. Я бы и сам сбежал…

— Куда тебе?! Лежи! Ты на меня не смотри: я свое отлежал.

— Ладно, Василич, убедил. Полежу ышшо.

В палату входит наш лечащий палатный врач и с ним, как обычно, медсестра. Оба не в себе — видно, дама успела таки сказать врачу пару слов и, возможно, среди этих слов были и такие как «вымогательство» и «прокуратура». Что касается меня, я бы добавил еще «мафия», «отмывание денег», «сговор», «преступный синдикат» и «уголовная ответственность».

Палатному сегодня явно не до нас — даже в большей степени, чем обычно. Василич, то ли не замечая состояния медперсонала, то ли игнорируя его, рубит с плеча:

— Доктор, выпишите меня сегодня.

Доктор не сразу понимает, что от него хотят, но потом смысл сказанного достигает его сознания:

— Вам еще рано выписываться. Надо повременить.

— Доктор, я хочу выписаться из больницы, — Василич не позволяет себя уломать.

— Хорошо. Сестра, подготовьте документы больного, — бросает палатный через плечо. Потом подходит к беспамятному:

— Как себя чувствуете? Нога не беспокоит?

Нога у парня в гипсе, но беспокоит его не нога, а голова, о чем он и спешит напомнить доктору:

— Доктор, вы говорили, что память восстановится. Что после наркоза так бывает…

— Какого наркоза? — недоумевает палатный.

— У него амнезия после наркоза, — подключаюсь я. — Он ничего не может вспомнить, даже собственное имя.

И мысленно добавляю: «Как и вы, доктор».

— Вам не давали наркоз, — невозмутимо говорит палатный оторопевшему пациенту. — Потеря памяти вызвана другой причиной.

— А когда она вернется? — допытывается больной, не интересуясь причиной.

— Я не психотерапевт, ничего не могу сказать. Я занимаюсь вашей ногой.

— Доктор, а кто займется его головой? — спрашиваю я, хотя знаю, кто этим займется в самое ближайшее время, сразу после обхода. — Вы сказали, что это постнаркотический синдром.

— Вышло недоразумение, — палатный изо всех сил старается быть терпеливым и обращается исключительно к беспамятному, игнорируя меня как пациента и гражданина. — Я полагал, что вам давали наркоз, а сегодня выяснилось, что в этом не было необходимости. Так что причину амнезии следует искать в другом. Вас сегодня обследуют и, если потребуется, мы покажем вас специалисту.

Ясно, обследование будут производить не специалисты. Интересно кто? Врач подходит ко мне. Со мной у него разговор совсем короткий:

— Так, что тут у нас?

Сестра подает мою историю «болезни». Доктор читает — так внимательно, словно хочет убедить меня в правильности диагноза, который я ему поставил: у него тоже что-то с памятью. Или же он никогда прежде эти записи в глаза не видел. Хотя в руках держал — не далее как вчера утром. Закончив читать, произносит:

— Так, продолжайте курс. И медики выходят.

— Знаете, что я вам скажу? — обращаюсь к «коллегам». — Я бы мог работать врачом в этой больнице. Читать умею, спросить «что тут у нас» тоже могу, лечение назначить — без проблем: «Продолжайте курс». Как только снимут гипс, подам заявление —

пусть попробуют отказать! По судам затаскаю!

— Хорошо, что меня здесь к тому времени уже не будет! — смеется Василич.

— Тебя не будет — другие будут. Была бы больница, а больные сбегутся.

Дверь снова открывается — на этот раз, чтобы впустить Натали и капитана милиции при полном параде. Новенький при виде его сжался, но я успокоил:

— Не дрейфь, это ко мне.

— Доброе утро, — здороваются вошедшие.

— Утро доброе, — степенно отвечаем мы, как это принято у нас, аксакалов: вы нам «салям аллейкум», мы вам — «вааллейкум ассалям».

— Как жизнь, как здоровье? — обращается капитан ко всем сразу.

Я отвечаю за всех:

— Спасибо, у кого как. А вы как поживаете? Здоровы ли? Обмен приветствиями состоялся, и официальную часть можно

считать исчерпанной. Перехожу к не официальной. Киваю на пластиковый пакет в руках капитана и спрашиваю:

— Что это у тебя? Опять лекарства?

— Да, отоварил список, который вчера Наташа передала.

— Можно посмотреть, что в пакете?

С некоторых пор я ставлю маленькие метки на коробочках и пузырьках, которые капитан в несметном количестве закупает по требованию то ли врача, то ли старшей сестры.

Высыпаю содержимое пакета на постель и рассматриваю. Есть! На одной из коробочек нахожу свой знак — эта коробочка уже однажды была куплена капитаном и передана сестре. Потом она снова оказалась в аптеке и снова куплена все тем же капитаном. Делюсь своим «открытием» с заинтересованными лицами:

— Механизм простой: сестра пишет список и настоятельно рекомендует обращаться в определенную аптеку — она рядом с больницей. Родные и близкие болящих послушно закупают все, что велено, и приносят врачу (или сестре). Врач (или сестра), получив «товар», снова передают его в аптеку. Круговорот воды в природе! Пора дело открывать, они всех уже достали. Бизнес бизнесом, но надо же и совесть иметь! Или открывай на них «дело», или пусть они и нас в дело берут!

— Пока ты не выйдешь из больницы, «дела» никто открывать не будет. Я этот механизм давно понял — нетрудно догадаться, но сделать ничего не могу, пока ты здесь. Ты заложник. Если мы на них «наедем», ты рискуешь остаться калекой — они тебя «вылечат»! Но припугнуть вашего врача можно — и я сделаю это с удовольствием. Сейчас к нему загляну, перекинемся парой слов — и он притихнет на какое-то время. — Капитан встает, одергивает форму: — Может, у тебя есть личные пожелания? Говори, не стесняйся, я передам.

— Есть. Один наш сопалатник вчера сбежал — не выдержал; Василич сбежит сегодня. Мы с ним, — я киваю на беспамятного, — пока что бегать не можем, поэтому остаемся. Так вот, желаю, чтобы в нашу палату никого не вселяли. Вдвоем остаться хотим! Верно? — это я к «сопалатнику». Тот присоединяется к моему волеизъявлению:

— Да, пусть никого не подселяют.

— Так и передам, — обещает капитан и выходит.

— Так и передай, — кричу я вслед. — Скажи «доку», что мы ему за это уже заплатили — медикаментами!

Натали незаметно толкает меня в бок — по силе толчка определяю: она поняла мой маневр и всецело его одобряет. Еще бы!

Капитан возвращается с победой.

— Все в порядке, — сообщает он с порога. — Больница освобождает больных от оброка. Барщину тоже не вводит. Пока.

— А как насчет…

— Насчет двухместного номера мы тоже договорились. Подселений не будет.

Натали принесла сок, и я предлагаю поднять чашки за родную милицию, которая нас берегла, бережет и будет беречь — никуда не денется. Народ поддерживает мою инициативу — я чувствую себя лидером масс, борцом за справедливость и за мир во всем мире. Натали разливает сок по чашкам, и мы дружно пьем «Наш сад». Мне хочется петь и плясать, но я сдерживаю порыв.

— У тебя что-нибудь есть? — тихо обращаюсь к капитану и киваю на беспамятного.

Капитан понимающе кивает в ответ. Сегодня день взаимопонимания — все понимают друг друга с полукивка. Капитан устраивается поближе ко мне, Натали присаживается у кровати беспамятного и начинает щебетать с ним. Мне это не нравится, но я иду на такую жертву — кто-то должен человеку зубы заговаривать, чтобы он к нашему с капитаном разговору не прислушивался.

— В милицию заявила бригада «скорой», которая его подобрала, — тихо говорит капитан. — Он был без сознания, документов при нем не обнаружено. Личность установить не удалось. В розыске не состоит — ни в гражданском, ни в уголовном.

— То есть его пропажей никто не обеспокоен?

— Никто. Во всяком случае, никто не заявлял, хотя уже можно объявлять республиканский розыск.

— Где и как его обнаружили?

— Под вечер, лежал на улице. Тихая улочка, машины проезжают редко. Наезда на него не было. Он, скорее всего, упал боком на бетонную бровку тротуара и сломал ногу при падении. Его нашли лежащим в таком положении. Сколько пролежал — неизвестно.

— Там что, на этой улице, людей не бывает?!

— Бывают, но тогда шел дождь, ливень…

— Я ливня не помню.

— У вас, на правом берегу, дождя не было. Но на левом была гроза, с градом…

— Точно, здесь тоже погромыхало немного.

— С ним это случилось в грозу, на улице никого не было, поэтому никто ничего не видел. Во всяком случае, свидетелей нет. «Скорую» вызвала старушка: увидела из окна лежащего мужчину, подумала, что пьяный, но в «скорую» позвонила.

— А он был пьян?

— Нет, алкоголь в крови не обнаружен. Он был трезвый.

— Может, он припадочный? Эпилептик?

— Кто знает…

— А из психушки никто не сбегал?

— Сигналов не поступало.

— Значит, он не оттуда. Слушай, не в обиду будь сказано, но когда вы мне ноги переломали, я сознание не потерял. Почему же он, упав на асфальт и всего лишь ударившись об него, лишился и чувств, и памяти? Как думаешь? Причем, в чувство пришел, а память так и не вернулась.

— Не знаю, не по моей части. Ты просил выяснить — я выяснил все, что мог.

— А из тюрем никто не убегал?

— Он что, похож на беглого зэка?

— Нет, на зэка он не похож. Он вообще ни на кого не похож.

— Да брось ты! Он нормальный парень. Стукнулся головой — память и отшибло. Такое бывает. Пройдет.

— А откуда ты знаешь, что он стукнулся головой?

— Я не знаю, я допускаю.

— А знаешь, как надо стукнуться головой, чтобы память отшибло?!

— Не знаю.

— Я, к счастью, тоже, но у него нога сломана, а голова цела — посмотри и убедись.

Капитан и в самом деле поворачивается к нашему беспамятному — чтобы убедиться, что у того сломана нога, а не голова.

— Ну что, убедился? — интересуюсь я.

— Убедился: пока ты его делами занимаешься, он у тебя девушку уводит.

— Он лежачий, далеко не уведет!

— Ну смотри, тебе видней. Слушай, а может, он прикидывается, что память потерял?

— А зачем ему это? Ты же сказал, что он не уголовник, — удивляюсь я.

— Я такого не говорил. Его нет в нашей базе данных, значит, его не «привлекали». Но он может быть отпетым рецидивистом.

— Ты это серьезно или разыгрываешь меня?

— Понимай как хочешь!

— Ведь с ним Натали! А если он нападет на нее?!

— Ты это серьезно или прикидываешься? — парирует капитан.

— Прикидываюсь.

— Я бы на твоем месте был серьезнее.

— То есть?

— Ты захотел остаться с ним в палате один на один, без соседей. А если ночью он нападет на тебя?

— Зачем ему на меня нападать?

— Решит, что ты проявляешь повышенный интерес к его особе и тебя надо убрать. У него сломана только одна нога, другая здоровая. Доскачет до тебя и… — капитан сделал выразительный жест.

— А ты был бы рад!

— Признаюсь, да. Хлопот с тобой! Но шутки в сторону. Почему он тебя так интересует?

— Так просто…

— Мой тебе совет: оставь парня врачам!

— Ты нашего врача видел? Ему оставить?

— Не он один в белом халате. Пусть парнем занимаются специалисты. А ты не вмешивайся, он тебя не нанимал.

— Хорошо, как скажешь, — соглашаюсь я, но капитан мне не верит и правильно делает.

— Не верю я тебе, — говорит он.

— И правильно делаешь, — соглашаюсь я. На этом наш разговор закончился. Я зову Натали — хватит ей с рецидивистами якшаться, пора рвать с «малиной» и возвращаться в приличное общество: — Натали, я ревную. Капитан тоже ревнует и хочет тебя арестовать.

Капитану пора — он на службе. Мы прощаемся, и он идет к выходу:

— Если что-нибудь узнаю, так и быть, сообщу. До скорого.

— Пока, — я, лежа, отдаю честь, и он выходит из палаты. Натали подсаживается ко мне, и я говорю ей, громко, на всю палату:

— А моего соседа обследовать будут. Врач сказал.

— Правда? — притворно удивляется она.

— Правда, — отвечаю я. — Сначала так просто будут обследовать, а потом специалистов позовут.

— Это как понимать?

— Не знаю. Так доктор сказал: сначала обследуют, а потом, если понадобится, специалистов пригласят. Натали, забери меня домой — хочу умереть своей смертью!

— А я как же? — подает голос мой подопечный. — Один останусь?

К такому я не был готов. Он проявил обеспокоенность своей судьбой! Надо же! До сих пор он одним интересовался (если не считать тех глупых вопросов, с которых началось наше знакомство): когда память вернется. Видно, понял, что не вернется, и решил обустраивать жизнь с тем, что имеется, и не ждать у моря погоды.

— Не останешься один, я с тобой. Умрем вместе.

— Не болтай глупости, — шикает Натали. — И потом, умирают только хорошие люди.

— А мы какие? — обижается беспамятный.

— Какой ты — никто не знает, даже ты сам, — отвечаю ему. — я — очень хороший, потому и отношусь к группе риска. Если в стране повышается смертность — мы, рисковые, первые на очереди.

— А сейчас смертность повышается?

На помощь приходит Натали:

— Нет, сейчас наметилось резкое понижение. Все в порядке, не волнуйся.

— Когда это вы успели перейти на «ты»? — я потрясен и не скрываю этого.

— Сегодня, — отвечает сосед.

— М да, дела. Прав был капитан.

— А в чем он был прав? — интересуется Натали.

— Капитан всегда и во всем прав. Послушайте, дамы и господа, — я меняю тему, — надо как-то определиться с именем для нашего уважаемого коллеги. Ты еще не вспомнил, как тебя звали до потери памяти?

— Нет, не помню.

— А какое имя тебе нравится?

— Не знаю.

— Будешь Федором, — решаю я.

— Почему Федором? — удивляется Натали.

— В честь первопечатника.

— Его не Федором, а Иваном звали, — заявляет Натали. — Иван Федоров.

— Я и говорю: нарекаю его Федором в честь первопечатника Ивана Федорова.

— Если в честь первопечатника, тогда нареки Иваном, — не сдается Натали.

— Не могу, я уже нарек Федором. Федор, — обращаюсь к беспамятному, — ты согласен?

— Согласен, — отвечает Федор.

— Отныне откликайся на это имя — оно твое.

— А почему ты назвал Федора в честь первопечатника? — не унимается Натали.

— Потому что наш Федор — как первопроходец, а я ни одного первопроходца, кроме Ермака, по имени не знаю. Поэтому назвал его в честь первопечатника. Первопечатник — это почти то же самое, что первопроходец. Поздравляю тебя, Федор, ты обрел имя.

приобретением тебя!

— Спасибо! — Федор тоже смеется. — Имя мне нравится. Федор, став Федором, преобразился на глазах: повеселел, воспрянул духом. Да, человек без имени, что справка без круглой печати, — и не бланк, и не документ. А с именем он почти что личность.


***


Тот день отложился в моей памяти как день массового бегства из больницы: «пятьдесят процентов» больных — двое из четырех, — лежавших в нашей палате, в спешном порядке «эвакуировались» домой, спасая себя, свое здоровье и свои кошельки. Мы с Федором остались, но не из идейных соображений и не из верности данному лечебному заведению. Федору бежать было некуда, мне — тоже. У меня был дом, близкие люди — Натали, родители, Марина — моя старшая сестра, но…

Я тогда не решился сбежать, главным образом, из-за своей беспомощности: дома я не смог бы обходиться без сторонней помощи. А принимать такую помощь от кого бы то ни было, будь то мама, отец, сестра или Натали, я не желал. Это унизительно. В больнице все выглядит иначе: санитары делают свое дело и получают за это деньги. Они выполняют свою работу, а не оказывают одолжение мне лично — неважно, из любви ко мне или из чувства долга. Родные ухаживали бы за мной не потому, что обязаны это делать, — с их стороны это был бы акт доброй воли. Моя же воля была иной — ни от кого не зависеть. Поэтому я остался в больнице, не столько ради лечения, сколько ради бытовых удобств — обслуживание постояльцев в этой «гостинице» производилось на вполне сносном уровне: санитары свое дело знали и добросовестно выполняли. Пусть они делали это не совсем бескорыстно, но я знал, за что плачу деньги, и к «обслуживающему персоналу» у меня претензий не было. Из-за предоставляемого сервиса я и оставался в больнице.

И еще я не хотел, чтобы меня жалели, чтобы мне сочувствовали, чтобы меня холили и лелеяли. Я даже попросил родителей навещать меня раз в неделю, по воскресеньям, не чаще. И твердо стоял на своем — иначе мама поселилась бы в нашей палате, чтобы ухаживать за мной: подносить мне чашку, ложку и все прочее. Если бы я позволил, она кормила бы меня из ложечки, нисколько не считаясь с тем, что у меня поломаны ноги, а не руки. Но я не позволял. Я даже предпочел общую палату отдельной, чтобы присутствие соседей сдерживало моих любящих родственников от чрезмерного проявления родственных чувств. Этого я бы просто не пережил. Благодаря пониманию со стороны отца, и при его полной и абсолютной поддержке, мне удавалось удерживать маму на безопасном расстоянии от моей больничной койки. Но я не был уверен, что смог бы сохранить эту дистанцию после выписки домой. Поэтому я ждал, пока кости более или менее срастутся и я обрету возможность самостоятельно добираться туда, куда обычно предпочитают ходить без почетного эскорта, одеваться, мыться и бриться без ассистентов, свободно передвигаться по квартире и не просить, чтобы мне помогли встать с кресла.

Единственный человек, который не докучал мне своей любовью, — любил меня на расстоянии и не очень пылко, — была моя старшая сестра Марина. Но Марина — это отдельный разговор.

От бабушки мы с Мариной унаследовали двухкомнатную квартиру. На то время я еще не купил себе квартиру и не обособился от родителей. Маринка уже была замужем и жила в очень приличной трехкомнатной квартире. После ухода Марины мы с родителями остались втроем. Бабушка завещала нам с сестрой квартиру на равных долях — половина Марине, половина мне. Самым простым решением была продажа недвижимости с разделом вырученных денег. Но Марина такое решение отвергла без рассмотрения. Отказалась она и от выкупа у меня моей законной доли, и от продажи мне своей. О том, чтобы я поселился в унаследованном жилье, и речи не было. Очень может быть, Марина надеялась, что мне достанет благородства отказаться от наследства в ее пользу. Признаюсь, я подумывал об этом, зная по опыту, как тяжело что либо делить с моей сестричкой, будь то конфета или квартира. Но восстали родители. И вопрос повис в воздухе. Марина тем временем сдала квартиру в аренду. Я настоял, чтобы деньгами она делилась с родителями — мою часть отдавала им. Она обещала. Прошло несколько лет, я обзавелся собственным жильем, а нашу квартиру Марина по-прежнему сдавала внаем. Я прав не предъявлял и не напоминал ей о нашей совместной собственности.


***


Василич попрощался и ушел, а мы с Федором остались. Федор утомился за день и уснул, я себе такой роскоши позволить не могу, мне надо работать — ни дня без строчки. Я «строчу» по клавиатуре ноутбука, как «русская пианистка», — приспособился набирать текст в положении «ноутбук на животе». Классно получается! С чувством глубокого удовлетворения вынужден констатировать, что лечащий медперсонал теперь в нашу палату почти не заглядывает. Оно и к лучшему: я подключил ноутбук к сети и не боюсь, что меня застукают. А ведь какие трудности приходилось преодолевать! Натали замаялась уносить батареи на подзарядку. Теперь с этим покончено: от одной розетки работает компьютер, от другой — заряжается запасной блок питания, от третьей — еще один блок питания — так, на всякий случай. Одна розетка остается не задействованной, и я серьезно подумываю, не подключить ли к ней Федора, может, пройдут «глюки» с памятью.

Я набираю «текст сегодняшнего дня», пока события не истерлись из памяти. Или пока память не испарилась вместе с событиями. (Мнительный я стал, боюсь амнезии!) Итак, сегодня Федора уволокли на какое-то обследование, и мы с Натали остались вдвоем. Натали устроилась на свежезастеленной кровати Василича, предварительно придвинув ее поближе к моему ложу (ну и силища у Натали!), и мы предались блаженному обмену мнениями — не понижая голоса и не создавая шумовой завесы. Давно забытое ощущение свободы!

— Знаешь, я решил по выходе из больницы возглавить борьбу за свободу слова — чтобы всем находящимся на излечении были обеспечены условия свободно говорить что угодно и о ком угодно. И чтобы никто не подслушивал! Это мое политическое кредо. Сделаю его своей программой и выдвину свою кандидатуру.

— Куда выдвинешь?

— Неважно куда. Была бы кандидатура, а при наличии четкой политической платформы всегда можно куда-нибудь выдвинуться.

— Все это замечательно, но у нас с тобой свобода слова строго лимитирована временем, мы должны с максимальным эффектом использовать отпущенный лимит, пока Федор не вернулся. Каковы твои успехи, «психоаналитик»?

— Успехи есть. Во-первых, я убедился, что он не симулянт. Он действительно ничего не помнит. Во вторых, мне кажется, он не очень-то стремится вспомнить. В третьих… Я думаю, память к нему вряд ли вернется. А если, нагулявшись вволю, она и заявится, он ее не примет — отправит туда, откуда пришла. Таково мое квалифицированное мнение.

— Странные выводы! Почему ты думаешь, что он умышленно не хочет вспоминать?

— Не хочет — и все. Разве не понятно?!

— Мне — не понятно.

— Это потому что ты — женщина. Тебе не дано понять сложную мужскую психику.

— Нарываешься.

— Вот-вот! Вы, женщины, привыкли чуть что кулаки в ход пускать! И потом, я не сказал, что он умышленно не хочет вспоминать. Об умысле и речи быть не может! Он подсознательно не хочет, не отдавая себе в этом отчет.

— А кому он отдает в этом отчет? Тебе?

— А хоть бы и мне! Я его психоаналитик!

— Не трать время на глупые шутки, сейчас Федора возвратят в палату.

— Не все то глупо, что выше твоего понимания, любовь моя. Ну хорошо, снизойду до твоего уровня. Не поглядывай на меня так, я больной человек!

— Ага, скажи еще, что тебя девушки не любят и ты год не был в бане. Паниковский!

— В бане я не был, не был… Спроси лучше, когда я там был! Я предпочитаю душ или ванну в домашних условиях. Я стеснительный.

— Что правда, то правда, любого стеснишь! Хватит болтать! К делу!

— К какому?

— Я о Федоре.

— А что о нем говорить?! И так все ясно. Вот если бы его родных найти, чтобы позаботились о парне… Может, дадим объявление в газетах?

— Какое?!

— Обыкновенное: «Найден человек. Потерявших просим обращаться по адресу».

— Чушь. Во-первых, мы не имеем права это делать. Во-вторых, это нельзя сделать без согласия самого Федора. В-третьих, знаешь, сколько желающих откликнется? Тысячи! И как ты поделишь между ними Федора?! Не забывай, он один. На всех не хватит!

— Правовую сторону я беру на себя. Нам достаточно, чтобы Федор выразил если не желание, то согласие. А почему ты считаешь, что откликнуться многие? Кому нужен посторонний человек, требующий неустанных забот и финансовых затрат?

— Многим нужен. Одни решат, что он годится в мужья, другие — что в сыновья… Знаешь, сколько здесь возможно вариантов? Кто-то просто захочет позаботиться о нем. Да я бы сама откликнулась!

— А тебе-то он зачем?

— Пока не знаю, но пусть будет. Пригодится.

Я задал вопрос по инерции, сам же думал о другом. Натали сказала что-то очень важное, но ее последняя реплика сбила меня с мысли. Что она сказала?

— Натали, повтори, что ты сказала.

— Я сказала, что Федор может мне пригодиться.

— Нет, до этого.

— Что многие откликнутся.

— Нет, что-то другое…

— Ну, что в нем могут увидеть мужа, сына…

— Есть! Ты сказала, что кто-нибудь может захотеть позаботиться о нем.

— Да, сказала. А что?

— Ты задумывалась, кто о нем позаботится, когда он выпишется из больницы? И куда ему выписываться? А на какие средства он будет жить? У него же нет документов! Он не сможет заработать на кусок хлеба! Даже если предположить, что он умеет что-то делать и смог бы работать, — он об этом не знает.

— Да, похоже, что так. Ну, ничего страшного. Его поместят в клинику…

— В какую?!

— В психиатрическую, естественно. Там не только сумасшедшие, есть и нормальные люди с разными психическими проблемами. Например, с потерей памяти.

— И сколько времени, как ты думаешь, ему придется там провести?

— Пока не вылечится. Потерю памяти можно рассматривать как болезнь. Его будут лечить.

— Натали, он может никогда оттуда не выйти! Фильм «Полет над гнездом кукушки» видела?

— Ну что ты сравниваешь! Фильм про частную американскую клинику.

— А у нас психушки лучше? Сомневаюсь. Они везде одинаковые. И везде есть медсестры садистки.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю искать его родных. Это единственная реальная помощь, которую мы можем ему оказать и в которой он действительно нуждается. К тому же, действуя в этом направлении, мы не превышаем своих полномочий и не ущемляем его прав.

Мысль о дальнейшей судьбе Федора меня ошеломила. Я представил себе Федора на раздорожье: или в срочном порядке вспоминать, кто он и откуда, или отправляться на постоянное место жительства в психиатрическую клинику. Если его определят в психушку, вряд ли ему удастся скоро оттуда выйти. А когда выйдет, ему все равно некуда идти — жилья у него нет. Специальности, чтобы заработать на жизнь, тоже. Да и потом, иметь специальность и иметь работу — это далеко не одно и то же.

— У Федора есть проблема, о которой он даже не подозревает, — делюсь своими мыслями с Натали. — И у нас тоже: сказать ему об этой проблеме сейчас или молчать до лучших времен.

— Тут мы ему вряд ли сможем помочь. Хотя… Почему бы нет?! Я готова помогать!

— Как?

— Вопрос с жильем можно считать решенным. Осталась работа.

— А с жильем как ты решила?

— Не я, а ты. Федора можно поселить в твоей квартире.

— В моей квартире?! Мы с ним будем на одном диване спать?

— Нет, я не о той квартире, в которой ты живешь. Я о другой квартире, о твоей комнате в той квартире.

— Шутить изволишь? Так нам Марина и позволит поселить там Федора!

— А мы у нее спрашивать не будем, поселим — и все.

— Забудь. Маринка на эту квартиру давно руку наложила…

— Как наложила, так и уберет. Закон на твоей стороне.

— Причем тут закон?! Не стану же я судиться с родной сестрой!

— Думаю, до этого не дойдет. Она и без суда уступит. У нее другого выхода нет.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Я все хорошо понимаю, в отличие от тебя. Марина села вам всем на голову и ногами в уши уперлась, для удобства. А вы терпите. Нет, я не против, это ваше внутрисемейное дело. Но ведь Федору жить негде!

— Натали, я тебя умоляю! Да я скорее уступлю ему свою квартиру, чем решусь связываться с Мариной.

— Почему ты ее так боишься?

— Я не боюсь, но Марина привыкла считать этот вопрос решенным — для себя. Меня эта квартира особенно не волнует. Я бы вообще подарил ее Марине, если бы не родители — они считают, что тем самым я оскорбил бы память бабушки. А может, полагают, что Марину полезно иногда, время от времени, останавливать, для ее же блага. Как бы то ни было, но это их стараниями за мной все еще сохраняются права на часть этой квартиры. Сам я от них уже давно отказался бы в пользу Марины. Да я и пытался, но не позволили. Но для себя я решил: в вопросе наследства держаться подальше и от наследства, и от Марины, чтобы не задевать ничьих родственных чувств. По принципу: чем дальше, тем роднее.

— Если ты поселишь на унаследованной тобою жилплощади Федора, Марина станет тебе очень «родной» — поговорка начнет работать.

— Она меня со свету сживет до того как. И Федора тоже. А если я не выдержу пыток и признаюсь, что идея исходит от тебя, — тебе тоже крышка.

— Имела я в виду твою сестрицу. Это ей крышка, если она на меня попрет. Хочешь, я возьму это дело в свои руки?

— Нет, не хочу!

— Трус!

— Да, трус.

— Марионетка!

— Да?! А разве не ты пытаешься мною манипулировать?

— Я не тобой манипулирую, я Федора от психушки спасаю. Ну поживет он в твоей квартире какое-то время — что тут такого? Вы же сдаете ее внаем! Сдай ему, только денег не бери, у него их нет.

— Я не сдаю, сдает Марина.

— Что, все время только она?

— Ну да.

— Интересно. И сколько берет?

— Откуда мне знать?! Плату с жильцов она взимает.

— Интересно, интересно. А сколько она тебе отстегивает?

— Нисколько.

— Интересно…

— Да что ты заладила: «Интересно, интересно»! Что тут интересного?

— Предположим, квартиру она сдает по дешевке (что на твою сестричку совсем не похоже). Это получается сто пятьдесят баксов в месяц. В году сколько месяцев?

— От года зависит.

— Возьмем среднеарифметическую величину — десять. Два месяца оставим в резерве.

— В каком еще резерве?

— Не мешай, увидишь. Сто пятьдесят на десять — тысяча пятьсот в год. Сколько лет она этим промышляет?

— Дай подумать. Шесть, кажись.

— Тысяча пятьсот на шесть — девять тысяч. Это если она берет в месяц не двести и не двести пятьдесят. А теперь умножим сто пятьдесят на два резервных месяца и на шесть лет. Сколько получается?

— Не знаю, я не счетовод.

— Получается тысяча восемьсот «зеленых». Эту сумму отнесем на всякие расходы, которые, теоретически, могут быть у твоей сестры по этой квартире.

— Любишь чужие деньги считать?

— Не чужие считаю, твои. Слушай, сомневаюсь я, однако, что приличную двухкомнатную квартиру в хорошем районе твоя сестра сдает за сто пятьдесят, — для этого надо быть филантропом. В лучшем случае, она сдает за двести, если не за триста, тогда получается, что этот семейный бизнес принес ей совокупный доход… Сейчас, одну минуточку, подсчитаю… При двухстах она заработала двенадцать тысяч долларов, не облагаемых налогом. Как минимум шесть из них — твои (это без учета «резервного фонда»). Вот и потребуй их! Немедленно! Ты в таком положении, что без этих денег тебе не обойтись. От них зависит твое здоровье. Тебе лечиться надо! Действуй! — и Марина протянула мне мобильный телефон.

— Что, прямо сейчас?!

— А чего тянуть?

— Но Федору же не завтра из больницы выходить…

— Марина тоже не завтра капитулирует. Нас ожидают затяжные бои. Но не бойся, мы ускорим нашу победу!

— Что еще ты придумала?

— Не торопись, всему свое время. Ты еще слишком слаб.

— Не шути! Говори! — я, как мог, старался оттянуть звонок к Марине.

— Рано еще. Ой, погоди! — Натали словно пружиной с кровати подбросило. — Я не надолго отлучусь, жди, скоро буду!

И она умчалась, помахав мне ручкой.

Вернулась она примерно через час, может раньше. В руке у нее была какая-то бумажка, и она, сияя, как медный пятак, размахивала этой бумажкой.

— Все в порядке! Половина дела сделана.

— Какого дела?

— Нашего, глупенький ты мой, нашего!

— Тебе дали ордер на квартиру для Федора?

— Нет! Мне дали справку о состоянии твоего здоровья.

— Зачем она тебе? Дай почитать!

Натали протянула бумажку. Я стал читать — и свет померк у меня в очах. Согласно документу, у меня, помимо всего прочего, была травма позвоночника и, как следствие, паралич нижних конечностей. Это был удар.

— Что с тобой? — услышал я откуда-то издалека, из прежней, счастливой жизни, знакомый голос. — Игорь, что с тобой?

— Почему от меня скрыли, что у меня парализованы ноги?

— Как — парализованы?!

— Читай! — я возвратил ей бумажку.

Натали принялась ее изучать, и по мере того как она читала, на ее лицо возвращалась улыбка. Закончила чтение тем, что поцеловала справку.

— Молодец!

— Кто молодец? — спросил я без всякого интереса, так, машинально.

— Твой лечащий врач. Я попросила, чтобы он хороший диагноз указал, — он и указал. Молодец. — Натали бросилась ко мне: — Глупенький, с позвоночником у тебя все в порядке, и с ногами все в по рядке, если не считать переломов. Но переломы — пустяк, дело житейское. До свадьбы заживут. Ой, нет, не заживут, не успеют…

Я еще не оправился от полученной только что психической травмы, и мой мыслительный аппарат еще не набрал нужных оборотов. Я пялил глаза и, как рыба на берегу, беззвучно шевелил губами, пытался спросить, но не успевал — ситуация менялась в не постижимом темпе, отметала одни вопросы и ставила передо мной другие.

— Натали, — я не сказал, я простонал ее имя. — Натали…

— Я здесь, любимый! Я здесь, с тобой, и теперь нас никто не разлучит!

С Натали творилось что-то неладное. Моя «боевая подруга» вела себя совершенно неадекватно. И странности в ее поведении испугали меня даже больше паралича, ибо я нутром почувствовал угрозу, исходившую от ее «нас никто не разлучит». Это было что-то новое, страшное и неотвратимое.

— А кто-то хочет нас разлучить? — с надеждой спросил я, заодно желая выяснить имя благодетеля.

— Нет, — разочаровала меня Натали. — Но скоро не смогут, даже если захотят.

— Почему не смогут?

— Потому что в ближайшие дни мы с тобой поженимся!

Упс! Вот оно что! Я ожидал чего угодно, но такой оборот мне в голову не приходил.

— Я сделал тебе предложение руки и сердца?! Если да, тогда в твою справку надо дописать еще один диагноз — частичную амнезию. У меня провал в памяти: тебя помню, себя помню — предложения не помню.

— Ты мне предложения не делал, хотя мог бы сделать, не первый день знакомы. Зато я тебе сделала!

— Не делала — я бы помнил, а я не помню.

— Ну не делала, так делаю сейчас: будь моим мужем. Вот, видишь, как все просто, если искусственно не усложнять.

— А мой ответ тебя не интересует?

— Игорь, я же сказала, не надо искусственно усложнять. Мы бы все равно поженились, так зачем тянуть?

— А к чему такая спешка? Я же в больнице!

— В больнице и поженимся!

— Что?!

— Да, да, да! Для этого я и раздобыла справку с таким диагнозом, чтобы нам в загсе не смогли отказать. Сам подумай: тебе скоро выписываться, а ты холостяк, живешь один… Ну как ты, весь поломанный и парализованный, сможешь обходиться без женской заботы? Никак. Мы друг друга любим, но я не могу без штампа в паспорте поселиться под одним кровом с мужчиной. Что люди скажут? Поэтому нам необходимо срочно пожениться, чтобы по Киеву сплетни не поползли и на нас в транспорте не начали пальцами указывать!

— Но я же не парализованный, и не завтра выпишусь…

— Ты что, против нашей свадьбы? Ты меня не любишь?

— Люблю, но…

Натали не позволила мне закончить:

— А если любишь, тогда доверься мне, и все будет в порядке. Мы поженимся, и, как твоя жена, я разберусь с твоей Мариной по полной программе. Она сама к тебе прибежит и будет умолять, чтобы ты поселил в вашей с ней квартире Федора. Но без свидетельства о браке у меня руки связаны, и я не могу представлять твои интересы.

— Скажи правду, ты о чьих интересах заботишься?

— О наших, о наших. О чьих же еще?

— Не знаю, но мне кажется, что на первом месте у тебя интересы Федора.

— Ты ревнуешь? Ты ревнуешь меня к Федору?!

— Я не ревную, я просто не знаю, что думать.

— А что тут думать?! Завтра сбегаю в загс и все улажу. Не знаю только, захватить с собой твоего капитана или не стоит. Пожалуй, лучше с ним. Он будет твоим свидетелем.

— А твоей свидетельницей кто будет? Об этом ты уже подумала?

— Подумала. Твоя сестра Марина.

— Что?!

— Расслабься. Можно пригласить кого-нибудь из моих подруг — никто не откажется. Просто, я хотела в узком кругу, по-семейному.

— И как ты после этого будешь «разбираться» с Мариной?

— Тоже по-семейному, в узком кругу. Но если ты хочешь, чтобы все было официально, можно вынести наш квартирный вопрос на судебное разбирательство. Но мне бы не хотелось — это долго. А так мы с ней по-родственному все быстренько порешим.

Только ради того, чтобы увидеть, как Натали «все быстренько порешит» с моей сестричкой, я дал согласие на скоропостижную свадьбу. И еще я подумал, что с таким лечением от паралича я не застрахован, так что пусть Натали будет рядом — так, на всякий случай. В общем, между собой мы договорились — я понял, что от свадьбы мне не отвертеться, так уж лучше сразу. Скажу «ап!» и сделаю шаг. А там будь что будет — не я первый, не я последний. Людей, куда более достойных, тоже не минула чаша сия. Оставались сущие «пустяки»: договориться в загсе и сообщить родителям. Загс и своих родителей Натали брала на себя, с моими мы решили поговорить вместе, чтобы, заодно, они познакомились с будущей невесткой. С родителями Натали я был знаком. Натали гарантировала успех во всех переговорах. Мы достигли консенсуса. Точку под нашими двусторонними соглашениями поставило появление в палате «обследованного» Федора.

— Ну, Федя, как дела? — бодро поинтересовался я у своего подопечного, который ни сном ни духом не догадывался, что дела у него сейчас обстоят гораздо лучше, чем когда он покидал палату. Чего я никак не мог сказать о себе. У него, можно сказать, появился «вид на жительство». Пока только вид, но за дело взялась Натали, и если она поведет его так, как провела нашу помолвку, — крыша над головой у Федора будет. А у меня к тому времени крыша окончательно поедет. И тоже благодаря Натали.

— Ничего, — вяло ответил Федор. Видимо, устал, бедняга. Эх, слабак, я за это время через такое прошел — ему и не снилось. И ничего, выдержал и даже пытаюсь его развлечь!

— Что с тобой делали? — это Натали сгорает от любопытства.

— Да так, не знаю.

— Что, не помнишь, как тебя обследовали? — удивляюсь я.

— Помню.

— Ну так давай, выкладывай.

— Вопросы задавали, что-то делали, а что именно — не знаю, мне не говорили.

— Ничего себе! — возмущаюсь я. — Делают и не говорят!

Мы еще поболтали малость о том о сем, Натали ушла, Федор отключился, а я засел за работу. Совсем забыл. Натали успела поведать, уже при Федоре, как ей удалось договориться с лечащим врачом и получить нужный документ с нужным диагнозом. Если верить Натали, врач был рад оказать нам услугу:

— Я сгоняла в ближайшую приличную «лавку» и купила бутылку очень приличного французского коньяка. С коньяком и своей просьбой пришла к твоему лечащему врачу.

— И он тебя не выставил? После скандала, который ему капитан закатил.

— А я при чем? Я пришла, пожаловалась на милицию, сказала, что не могут найти преступника, который тебя сбил, и донимают тебя допросами.

— Какими допросами?!

— Неважно. Врач знает, что капитан приходит почти ежедневно. А что ему здесь делать, если не тебя допрашивать?! Ну еще давит он на тебя, чтобы ты заявление забрал — им нераскрытое дело показатели портит.

— Натали! Что ты наговорила?!

— Неважно. Сказала еще, что от милиции житья нет. Он со мной согласился. Потом я поведала ему трогательную историю нашей любви, сказала, что у меня родители верующие и не позволят нам без регистрации брака жить вместе, а за тобой уход нужен.

— Но это у меня мать верующая, а не у тебя!

— Неважно. Сказала, что мне претят инсинуации капитана и что мы не позволим ему отыграться на врачах, что на нас врачи этой больницы могут положиться. Мы на их стороне, потому что тоже натерпелись от милиции. И еще я сказала — на случай, если он не знал, — что ты адвокат, и хороший.

— Ушам своим не верю!

— Неважно. Попросила его быть нашим свидетелем. Он согласился.

— Но ты же хотела пригласить в свидетели капитана!

— Неважно. Потом он сказал, что в загсе нас все равно заставят ждать положенный месяц. Я расплакалась.

— Как тебе это удалось?

— Неважно. Доктор принялся меня успокаивать и сказал, что поможет нам, — выдаст справку, с которой нас распишут в экстренном порядке прямо в больнице. Только просил использовать справку по назначению — для оформления брака, а не пенсии по инвалидности. Иначе у него будут неприятности. Я пообещала.

Сегодняшний день был богат событиями. Я лежу и думаю: что день грядущий нам готовит?


***


В тот день мы подошли к рубежу, но еще не преступили черту и не перешли Рубикон. Если бы мы с Натали остановились на достигнутом, последующие события могли быть иными. Можно было обеспечить Федора жильем, разыскивать его родных и помогать ему адаптироваться. Документов у него не было, делать он ничего не умел — поэтому с работой намечались проблемы, но разрешимые. На первое время устроили бы его вахтером, сторожем, «убиральщиком» — в такое место, куда берут без документов. Может быть, предоставленный самому себе, он вспомнил бы, кто он и откуда. Хотя относительно этого у меня по-прежнему остаются серьезные сомнения. Я по-прежнему убежден, что Федор забыл себя и свою жизнь из чувства самосохранения. Было в его жизни, должно было быть, нечто-то такое, что мешало ему жить. И он, при первой же возможности, вычеркнул это из памяти, заодно со всем остальным, что в этой памяти было. Но, возможно, здесь я ошибаюсь, и вычеркнул не Федор.

День, последовавший за нашей с Натали «помолвкой», стал поворотным пунктом во всей этой истории.

Я хорошо помню, как, закончив писать, лежал без сна и думал. Думал о нашем внезапном решении пожениться. Я знал, что рано или поздно мы с Натали поженимся, но мы никогда не обсуждали этот вопрос, мы его не касались, потому что он еще не встал перед нами как единственное закономерное и логическое следствие наших отношений. Сами наши отношения еще не достигли той фазы, когда брак становится неизбежностью и надо решать: либо создавать семью, либо разбегаться в разные стороны, потому что существующий порядок вещей себя изжил и требует революционного преобразования. До этого нам было далеко.

Больница нас сблизила и, одновременно, отдалила друг от друга. Мы больше времени проводили вместе, Натали не упускала возможности прийти ко мне и быть со мной, но мы ни минуты не оставались одни. Нас постоянно окружали люди — свидетели наших слов и нашего молчания. И мы вынуждены были произносить другие слова, а не те, которые хотели произнести, и молчать по-другому, а не так, как могли бы молчать наедине. Мы превратились в «публичных» людей — наши взаимоотношения были вынесены на публику и перестали быть только нашими, они стали достоянием всей палаты. И утратили сокровенность.

И вот наступил день, когда мы остались вдвоем, пусть ненадолго, но вдвоем. И мы не придумали ничего лучшего, как заняться решением проблем совершенно постороннего нам человека. Нам и в голову не пришло броситься в объятия — мы успели от этого отвыкнуть. И когда Натали предложила пожениться, она это сделала исключительно ради Федора, а не ради нас самих, потому что от нас самих мы тоже отвыкли. Натали предложила пожениться, и я согласился, хотя над нами не капало, и мы могли подождать до лучших времен, чтобы не превращать знаменательное для нас обоих событие в пир во время чумы.


***


Натали ворвалась в палату ранним утром — минут за десять до обхода. Когда палатный переступил порог нашей скромной скорбной обители, она уже извелась от нетерпения, дожидаясь его. Встреча лечащего врача с пациентами прошла быстро и безболезненно для обеих сторон: больные выразили удовлетворенность своим здоровьем, врач — больными. Как только палатный вышел, Натали рванула за ним. Через несколько минут она вернулась, тоже очень довольная. А почти следом за ней в палату ввалились два санитара, сгребли Федора и увезли.

— Все в порядке. У нас есть часа два — успеем поговорить.

— Что это значит?

— Я договорилась с врачом, чтобы Федора увезли на «процедуры» — принимать воздушные ванны на балконе. Сказала, что нам надо остаться наедине — поговорить о свадьбе, а при Федоре не удобно. Он пошел нам навстречу.

— Ну и беспринципный наш палатный. Ему бы не в больнице работать, а политикой заниматься.

— Он классный парень — все понимает!

— Да уж. А почему ты сегодня спозаранку? Что случилось?

— У меня идея. Гениальная.

— Мне уже страшно.

— Игорь, это очень серьезно. Мы с тобой можем поставить сногсшибательный эксперимент мирового масштаба.

— Жертвы и разрушения неизбежны?

— Игорь, будь серьезен или я уйду!

— Я серьезен. Говори.

— Игорь, мы подумали обо всем, но не подумали о главном.

— Заводить детей сразу или повременить?

— Да нет же, я не об этом, я о Федоре.

— Ты хочешь, чтобы мы его усыновили?

— Игорь, я ухожу.

— Останься, я весь внимание.

— Жилье, работа, хлеб насущный — это все хорошо и правильно. Но не это главное.

— А что?

— Главное — мировосприятие. Представление о мире, в котором мы живем. Но и это не главное.

— А что?

— Убеждения, приоритеты, моральные ценности. Идеология. У Федора ничего этого нет, и наша задача — дать ему все это.

— Уточни, что именно.

— Мировосприятие, моральные ценности, убеждения и тому подобное. Без этого он не личность, а говорящее животное.

— Да как мы ему это дадим?! Своим мировосприятием поделимся? Отдадим часть? Так что ли?

— Нет, не так. Мы создадим для него его собственное.

— Если «его собственное», то создавать должен он, а не мы. Его собственное мировосприятие мы не создадим.

— Мы создадим модель, которая станет его собственной.

— Что за «модель»?

— Мы смоделируем некую идеальную личность — с полным набором необходимых для этого убеждений и моральных устоев, и «наденем» эту личность на Федора. Сделаем его сердцевиной этой смоделированной личности, носителем, в прямом смысле, самых высоких идеалов.

— То есть мы создадим идеалы и моральные устои, наденем их на Федора, и он будет их носить? Я правильно понял?

— Правильно.

— А если не в пору придется? Знаешь, там коротко, там длин но, и подмышками жмет.

— Подгоним по клиенту. У нас не ширпотреб, а эксклюзивная модель.

— А если Федор не захочет надевать ее на себя? Увидит — и она ему не понравится. Кто ее тогда носить будет?

— Я же сказала: сначала мы создадим модель, а потом, постепенно, по частям, привьем ее Федору, приживим к нему. Соединим живого человека с идеальной личностью, смоделированной нами.

— Бред. Это невозможно в принципе. Твоя «идеальная личность» не приживется на живом человеке.

— Не бред. Да, в принципе такое невозможно, потому что не существует взрослых и дееспособных людей, которые не имели бы своего собственного жизненного опыта и основанных на нем моральных и иных установок. Но Федор — исключение. Он нетипичен — у него нет памяти и поэтому нет предшествующего опыта. Он не может выносить собственных суждений, потому что ему не на что опереться. Вот мы и дадим ему точку опоры. Идеальную точку опоры.

Смоделировать «идеальную личность» труда не составляло. Собственно, в моделировании нужды не было — все уже существовало. Перед нами встала иная задача: привить идеальные представления реальному носителю. Соединить идею с тем, кто эту идею претворит в жизнь — в свою собственную жизнь. Мы решили не мудрствовать лукаво и не изобретать велосипед, а «шить» свою модель по христианским меркам.

Идея сама по себе бредовой не была. Моральные ценности нашего общества основаны на Десяти заповедях и учении Иисуса Христа. Это обстоятельство и явилось решающим аргументом в выборе модели. Мы даже особо и не спорили по этому вопросу.

— Детей, с самого раннего возраста, воспитывают на Десяти заповедях: не лги, не бери чужого… Со временем к этому добавляют «не убий», «не прелюбодействуй», «не лжесвидетельствуй», «не пожелай». Если мы привьем Федору эти основополагающие постулаты, мы выработаем в нем правильное отношение к жизни, к людям и к себе самому. Он станет достойным членом общества, сугубо положительной личностью и, наконец, просто приличным человеком независимо от того, кем он был до своей амнезии. Мы сделаем из него Человека.

Натали говорила убедительно, хотя убеждать меня в том, что Десять заповедей — это основа основ человеческого сосуществования, нужды не было. Только в кошмарном сне можно представить общество, в котором дозволено безнаказанно убивать, красть, насиловать, блудить налево и направо, лгать и клеветать. Жить в таком обществе я не пожелал бы ни себе, ни Натали, ни Федору, ни даже нашему палатному врачу. Ну, палатный, пожалуй, долго там не зажился бы — больные быстро бы с ним разобрались.

— Десять заповедей являются основой основ, — ораторствовала Натали, пользуясь отсутствием Федора. — Я даже слышала, что «Моральный кодекс строителя коммунизма» содрали не с чего-нибудь, а именно с Десяти заповедей. Не говоря уже об «Интернационале» — гимне компартии, который, кстати, тоже передирали из Библии.

— «Интернационал» — из Библии? Ты ничего не путаешь?

— Не путаю. Точно знаю, что первый куплет этого, некогда популярного, шлягера содержит несколько прямых заимствований из Библии.

— Напомни куплет.

— Пожалуйста, все равно я только его и знаю.

— Не спрашиваю, откуда твои познания, пой.

И Натали запела:


Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног.

Нам не нужны златые кумиры,

Ненавистен нам царский чертог.


— Если не ошибаюсь, звучит так, — подвела она черту под пением.

— А громче ты не могла? Сейчас в нашу палату сбегутся коммунисты со всего города. Ну и где же здесь Библия?

— Не знаю, но говорят, что первые три строчки коммунисты заимствовали из нее. И если уж коммунисты не смогли найти альтернативы Библии, нам нечего и пытаться!

— А кто-то пытается? — удивляюсь я.

— Ну это я так, к слову, чтобы не возникло искушения предпринять попытку.

— Если ты не предпримешь, я тем более. Хорошо, останавливаем выбор на Библии. Кстати, ты Библию когда-нибудь видела?

— Видела, а что?

— А то, что прежде чем Федора учить уму разуму по Библии, нам надо самим ее освоить.

— Само собой.

— Натали, я спросил: «Ты Библию видела?» Ты отвечаешь, что видела, и соглашаешься с тем, что прежде мы сами должны ее хотя бы прочитать.

— Естественно!

— Натали, ты Библию в глаза не видела! Иначе ты бы так не говорила. Это совсем не естественно: прочитать Библию за пару недель. Я уже не говорю о том, чтобы разобраться в ней.

— Каких «пару недель»?! С Федором надо начинать уже сегодня!

нас нет времени — на Федоре все заживает как на собаке, и его здесь долго держать не будут. Так что начинать надо сегодня.

— Ну если ты знаешь, как начинать и что говорить, — начинай хоть сейчас. А я умываю руки.

— Игорь, не понимаю, что тебя смущает. Это же небольшая книжечка. Прочитаешь до вечера, а вечером и приступишь к Федору.

— Небольшая книжечка?! Небольшая книжечка?! — я едва не задохнулся. — Тогда что в твоем понимании «большая книжечка»?

— Игорь, ты что-то путаешь и не о том говоришь.

— Я-то говорю о том — у меня мама верующая, мне ли не знать, что такое Библия и сколько надо времени, чтобы ее прочитать! А вот ты точно говоришь о чем-то другом, а не о Библии.

— Зачем нам спорить? Надо взять Библию и посмотреть.

— Где ты ее здесь возьмешь?

— Здесь-то как раз это не должно быть проблемой. Думаю, в больничной библиотеке. Я мигом обернусь.

Натали обернулась не мигом, но вошла в палату с Библией в руках — увесистым томом, внушающим почтение даже на расстоянии. Я не мог скрыть злорадной улыбки:

— Ну что, к вечеру осилишь?

— Всю эту книгу осиливать не надо, только часть, — и Натали раскрыла Библию на Новом Завете. — Только четыре евангелия. Остальное потом. Я поговорила с библиотекаршей и получила нужную информацию. Об Иисусе Христе рассказывается в евангелиях. Вот с этого и начнем. Держи книгу, ты должен прочитать все четыре к вечеру, а вечером начнешь излагать азы Федору.

— У меня вопрос. Что, собственно, ты хочешь Федору внушить? Только морально этические нормы? И все?

— Не понимаю суть вопроса.

— Суть в том, что Евангелие — это «учебное пособие» не столько по этике, сколько по религии. Как быть с религией? Кем ты видишь Федора — верующим или атеистом?

— Верующим, конечно.

— Тогда хочу у тебя спросить: ты сама в Бога веришь?

— Конечно, я в церковь хожу.

— В какую?

— В разные. Когда в Лавру, когда во Владимирский собор. Зависит от обстоятельств.

— Правда? — я совершенно искренне удивился «набожности» Натали. — А я и не знал, что ты верующая.

— А что тебя смущает? Твоя мама тоже верующая.

— Натали, твоя вера меня не смущает, как и вера моей мамы. Но я что-то не припомню, чтобы моя мама рассуждала о какой-либо модели. Ну да ладно, сейчас я о другом. Ты сказала, что хочешь создать модель и «надеть» ее на Федора, так чтобы модель и Федор стали одним целым. Правильно?

— Правильно.

— Но ведь мы обсуждаем вопрос о нравственном воспитании нашего подопечного. Я не вижу здесь никакой модели — элементарный воспитательный процесс. Несколько ускоренный — и только. При чем здесь модель и почему ты употребила это слово? Что за ним стоит?

— Видишь ли, Игорь, за словом «модель» стоит модель.

— Модель чего? Какая модель?

— Если мы привьем Федору христианские принципы и выпустим его в наш мир, о котором он, как ты утверждаешь, утратил всякое представление, он с ума сойдет, потому что столкнется с людьми, живущими по совершенно иным принципам. Он в этом мире жить не сможет, потому что с идеальными представлениями нельзя жить в реальном мире. Вот поэтому мы и должны создать модель: идеальный человек в идеальном мире.

— Я совсем не уверен, что мы сможем сделать из Федора идеального человека. Допускаю, что сделаем его человеком моральным. Это возможно, хотя зависит сие не только от нас, но и от Федора. Что же касается мира — ты сошла с ума. Создать идеальный мир! Такое я даже обсуждать не стану.

— Игорь, модель мира, который нам нужен, уже существует. Над этим работать не придется — все уже сделано до нас. Нам нужно подогнать Федора под существующую модель так, чтобы он ей соответствовал и модель его не отторгла. И чтобы он тоже ее не отверг и не рванул из нее. Нам нужно, чтобы он соответствовал модели, а модель — ему. Чтобы он стал ее частью или, лучше сказать, чтобы стал одним с ней целым.

— Что это за идеальный мир и где он существует?

— Это христианский мир.

— Как, по-твоему: он существует отдельно, независимо от нашего мира, или присутствует в нем?

— И так, и эдак. Большая часть христиан живет в нашем мире, но по своим, христианским, принципам. Однако есть отдельные группы христиан, которые создают свои замкнутые миры — модели, в которых они существуют исключительно по своим законам и не сталкиваются с законами мира. Эти модели — монастыри. Вот в одну из таких моделей я хочу поместить Федора.

— Федора — в монастырь?!

— Ему там будет хорошо, и о нем там позаботятся.

— О нем не надо заботиться, он сам о себе позаботится! Он же здоровый парень! Но ему нужна помощь — надо найти его родных. Это все, что ему нужно на данный момент. Ну еще помощь хорошего психиатра. Частным образом.

Мне надоел наш спор, и, чтобы положить ему конец, я привел свой последний аргумент:

— Не надо нарушать конституционные права Федора. Нравственный выбор — это его право, а не твое и не мое. Мы не можем и не должны за него решать. Дадим ему нравственные ориентиры — и пусть живет, как знает. Предупредим, что так надо жить, но так живут не все люди. Чтобы для него не стало неожиданностью, если его обманут, обворуют, обругают, изобьют и так далее. И чтобы такое печальное обстоятельство, если оно случится, не травмировало его психику. Пусть сам живет по высоким стандартам, если сможет и если захочет, но пусть будет готов ко всему.

— Хорошо, пусть так, — согласилась Натали и тут же опомнилась: — Но этого мало! Ему необходимо общество людей, которые думали бы так же, как он. Иначе мы обрекаем его на одиночество, на полную изоляцию. Если ты против монастыря, давай сведем его с верующими людьми. Согласен?

— И как мы это сделаем?

— Через твою маму.

— Нет, маму не вмешивай!

— Я ее не вмешиваю, но мы можем рассказать ей, в общих чертах, о Федоре, а потом предоставить самой решать — ведь это ее конституционное право, — познакомит она Федора со своими друзьями или нет.

Натали била меня моим же оружием. Я не могу запретить Натали рассказать будущей свекрови о Федоре. И я знаю, что мама примет участие в его судьбе, — она обязательно сведет его со своими единоверцами и реализует таким образом свое конституционное право. Что ж, возможно, это правильное решение. Во всяком случае, оно не такое бредовое, как вариант с монастырем, и от него не разит средневековьем.

— Я подумаю.

— Ну, в таком случае, не буду тебе мешать. И приступай к изучению евангелий. У тебя мало времени. Я вечерком наведаюсь, — и Натали помахала мне ручкой. Стану ее мужем — выбью из нее эту дурную привычку — махать ручкой мужчинам!

— Я выбью из тебя эту привычку — махать ручкой! — кричу ей вслед, она оглядывается, улыбается и опять делает мне ручкой «гуд бай».

За Натали закрылась дверь. Федора все еще не было — его, должно быть, забыли на балконе. Надо напомнить медсестре, что человек воздушную ванну принимает, пусть посмотрит, не утонул ли он в ней.

Но я не зову медсестру, а беру в руки Библию, которую Натали, убегая, бросила мне на постель. Раскрываю и смотрю содержание. Общее представление о Библии я, как образованный человек, имею. Две части: Ветхий Завет и Новый Завет. Точно, вот они. Новый Завет начинается с Евангелия от Матфея. Когда-то я его читал, как и три остальных евангелия — от Марка, Луки, Иоанна. К вечеру я успею их перечитать — если буду читать «по диагонали». А что потом? Пересказать их Федору? Ну и какой от этого будет прок? Федор послушает мой пересказ как интересную, или, для него не интересную, историю — и все. Я слабо верю в то, что услышанное произведет на него впечатление и сделает «идеальным человеком». Меня же не сделало! Правда, и это надо признать, между нами имеется существенное различие — моя память всегда была при мне и я ее нигде не оставлял. Кто знает, может быть, амнезия в данном случае окажется благом, а не злом — ничто не будет мешать адекватно воспринимать и усваивать информацию. Никаких тебе внутренних конфликтов и противоречий!

Однако, если честно и откровенно, это не мое призвание. Я не готовил себя к подобному поприщу и никогда не мечтал стать ни проповедником, ни священником, ни даже Папой Римским. Я, как психоаналитик любитель, ставил перед собой задачу вернуть Федору память — если она у него, конечно, когда-либо была. Моделировать новую личность в мои планы не входило, и я понятия не имел, как это делается. Если Натали знает — пусть делает. Я понаблюдаю. За обоими — за Федором и за ней. Натали, похоже, не ведает, что творит. Если так пойдет дальше, я буду вынужден подвергнуть ее психиатрической экспертизе. Ее счастье, что она выходит замуж за «психоаналитика», который по совместительству еще и практикующий адвокат, — смогу оказывать ей помощь на дому и квалифицированно представлять ее интересы. Но помощь ей нужна, однозначно. Уже сегодня. Это же надо додуматься: я наставляю Федора в христианской вере! Интересно, если обнаружат, что Натали свихнулась, нас с ней поженят? Сумасшедшим в браки вступать не дозволяется — не несут ответственности за свои действия. Если заметят, что Натали не в себе, свадьба не состоится.

Свадьба не состоялась, но по иным причинам. Этому помешал ряд обстоятельств. Во-первых, оказалось, что Натали все уладила и обо всем договорилась, но не учла один щепетильный момент — что она единственная дочь у своих родителей и что они ее свадьбу представляют себе несколько иначе. Родители высказались против больничного варианта, и очень решительно. Но это не все. Я не единственный ребенок в семье, но у моих ближайших родственников данное известие тоже не вызвало восторгов. А потом произошли события, сделавшие неактуальным и мнение родителей о нашей скоропалительной свадьбе, и саму свадьбу — на повестку дня встал вопрос о возможных похоронах, моих собственных.

О свадьбе я сообщил матери по телефону — сразу после ухода Натали. Это радостное известие страшно испугало маму, которая, услышав о свадьбе в больнице, решила, что я умираю, и поэтому бракосочетание спешно производится у моего смертного одра, пока я не испустил дух. Когда же мне, в результате титанических усилий, удалось ее успокоить и убедить, что сразу после свадьбы меня не понесут на кладбище, она возмутилась нелепостью нашей затеи и отказалась принимать в ней участие. Предложила отложить свадьбу до моего выздоровления. Я был с ней согласен, хотя и не мог открыто в этом признаться.

Едва мы успели поговорить, как в палату возвратился Федор. Увидев его, я вспомнил о полученном задании — читать евангелия. Мне не хотелось. Нежелание вызывали не евангелия, а именно необходимость их читать. Я с удовольствием писал свои заметки — мне это было интересно и, главное, меня никто не заставлял этим заниматься и не обязывал уложиться в конкретные сроки, не мною обозначенные. В данном случае все было иначе. Идея принадлежала не мне, а Натали, и я до конца эту идею не разделял. И потом, я не представлял, как можно с головой погрузиться в чтение, если рядом находится человек, которому нечем себя занять. Федор уже успел привыкнуть к тому, что я с ним общаюсь и не закрываюсь от него ни ноутбуком, ни газетой, ни чем либо иным. Что он подумает, если я уткнусь в книгу и перестану обращать на него внимание, будто его здесь нет? Игнорировать его в течение дня, а вечером рассказать ему о любви к ближнему? Такое у меня в голове не укладывается. Но и доставлять Натали дополнительные огорчения мне тоже не хотелось — ей еще предстоит узнать о реакции ее будущей свекрови на сообщение о нашей свадьбе. Правда, здесь был свой светлый момент, который мог послужить для Натали некоторым утешением: мама песочила меня, но ни одного худого слова не сказала о моей невесте, которую в глаза не видела, но которая, по логике, должна быть ничем не лучше меня. Думаю, мама оценила готовность будущей невестки взять ее сына, то есть меня, в поломанном состоянии и не требовать скидки. Но этот момент не менял общего положения дел, а оно Натали, когда она возвратится из загса, веселым не покажется. В общем, я не хотел пренебрегать полученным от Натали заданием, но и браться за него мне тоже не хотелось.

И я решился на смелый эксперимент — вручить Библию Федору и пусть сам читает, грамотный. Я так и поступил: предложил Федору книгу, рассказал, что это за книга и почему он должен ознакомиться с тем, что в ней написано. Посоветовал начать с Евангелия от Матфея, поскольку оно стоит первым, и дальше идти по порядку. Если возникнут вопросы — обращаться ко мне за разъяснениями. Я не был уверен, что смогу эти разъяснения дать, но кроме меня обращаться ему было не к кому. Федор предложению обрадовался и набросился на Библию, как голодный на каравай, — это была его первая книга, о других книгах, даже если они в его жизни и были, он не помнил.

Я вздохнул с облегчением: Натали в загсе, Федор при деле, я, наконец, предоставлен самому себе. Могу делать, что хочу. Жаль только, что делать ничего не могу. Но могу думать — а этим я давно не занимался по настоящему, с полной отдачей. Самое время, пока Натали не вернулась. О чем необходимо подумать прежде всего? О делах наших скорбных, разумеется. Итак, что мы имеем? Мы имеем бредовую идею Натали, которая мне очень не нравится (идея, не Натали!) и в осуществлении которой я вынужденно принимаю участие — из-за Натали. Как, гипотетически, поведет себя Натали, если я потребую положить конец «моделированию»? Да, как? Не знаю. Она может продолжать «проект» и без моего в нем участия. Мое участие вообще очень скоро может превратиться в чисто символическое: Федор выпишется из больницы раньше меня, и после этого я уже не смогу контролировать работу Натали по созданию «идеальной личности» и ее внедрению в «идеальный мир». Натали будет рассказывать мне об этом — или не будет. Как сама решит. Так что запрещать не имеет смысла, можно только убеждать. Как убедить ее в том, что нельзя ставить эксперименты на живых людях — даже если руководствуешься при этом самыми гуманными соображениями? Если бы Натали этого не знала, можно было бы объяснить. Но она это знает так же хорошо, как и я. Да, дела. Подойдем к проблеме с другой стороны.

Зачем ей, то есть Натали, это надо? Не знаю. Но зачем-то надо, однозначно. В этой связи не лишним было бы выяснить, а сама Натали знает, зачем ей это надо? Думаю, вряд ли. Очень может быть, ей просто понравилось слово «модель», и она решила поиграть не с моделью, а со словом. Почувствовать себя «моделятором». Или, применительно к Натали, больше подходит слово «модельер»? Натали, ты сводишь меня с ума! Вместо того чтобы заниматься своими прямыми обязанностями — анализировать Федора, — я, его психоаналитик энтузиаст, анализирую тебя!

Эх, Натали, будь я уже твоим мужем, запретил бы — и делу конец! Стукнул бы кулаком по столу и сказал свое веское слово: «Кто в доме хозяин?» Натали, к слову, а кто у нас в доме будет хозяином? Я? Что думаешь? Я, Натали, догадываюсь, что ты думаешь, поэтому говорю честно и откровенно, с присущей мне прямотой: я не согласен. Ты, Натали, как себе хочешь, но я не согласен. Натали, дело твое, но я не согласен. Натали, я могу иметь собственное мнение по вопросу, кто в доме хозяин? Натали, я же просто так говорю. Нет, я не настаиваю. Хорошо, хорошо, уже и спросить нельзя, кто в доме хозяин. Да, я догадываюсь, но хочется знать наверняка. Натали, я был почти уверен, но хотел, чтобы ты подтвердила. Да, Натали. Как скажешь, Натали. Молчу, Натали. Тебе смешно, Натали? Мне не очень.


Это моя последняя запись. Больше я ничего не записывал.


***


Я закрываю файл со своими больничными заметками, подвожу к нему курсор, выбираю опцию «удалить», нажимаю на клавишу «shift» и щелкаю левой кнопкой «мыши». Теперь этот файл не восстановить — и не нужно. Меня сегодняшнего уже ничто не связывает с человеком, который это написал. И с этими записями меня тоже ничто не связывает — так зачем их хранить? Пара команд — и память компьютера свободна от них. Жаль, что из своей собственной памяти я не могу так легко вытереть то, что хотел бы забыть. А может, это и хорошо? Память не для того, чтобы забывать. Память — чтобы помнить.


***


Когда я делал свою последнюю запись, я от души потешался — над собой, над Натали, над «моделированием», потому что все это было смешно и наивно. И я принял решение положить конец этой глупой забаве. Пусть Федор читает Евангелие от Матфея — прекрасно, что его первой книгой стал Новый Завет. Но никаких экспериментов. Есть вещи, над которыми не шутят и с которыми не экспериментируют. Для себя я решил: если Натали не согласится со мной и заупрямится, я завтра же выпишусь из больницы под свою ответственность и, таким образом, сделаю невозможными ее дальнейшие контакты с Федором.

Такое решение представлялось мне самым очевидным, эффективным и простым в исполнении. Никого не надо убеждать, ни с кем не надо идти на компромиссы. Все решается само собой. В том, что меня выпишут, я не сомневался: если я подпишу необходимые документы, освобождающие врачей от ответственности за мою дальнейшую судьбу, они не только позволят мне покинуть больницу, они на кровати вынесут меня за ворота — только бы я ушел, и вместе со мной капитан милиции.

Я был доволен собой: я нашел дипломатичное решение проблемы, настолько простое и неоспоримое, что, благодаря именно своей простоте, оно граничило с гениальностью. У меня камень с души свалился, и впервые за все пребывание в больнице я ощутил себя счастливым. Этому блаженному ощущению не мешала даже боль в ноге, и я не подозревал, что доживаю свой последний «блаженный» день в больнице.

Нога начала ныть с утра. Болел не перелом, а глубокая рана выше колена, которую я получил в дополнение к переломанным костям и ушибам, и которая до сих пор особого беспокойства не доставляла. Сначала боль была терпимой, и я ее игнорировал — меня занимали вещи куда более важные. Мы болтали с Натали, я разговаривал по телефону с матерью, общался с Федором, возился с ноутбуком, думал — и все это происходило на фоне нарастающей, но все еще вполне терпимой боли. Пополудни мое терпение иссякло, я позвал медсестру и попросил дать мне обезболивающее. Я попросил что-нибудь легкое, какой-нибудь анальгетик, только чтобы немного заглушить боль. Я боялся, что сильное обезболивающее вырубит не только боль, но и меня вместе с нею, и к приходу Натали я буду спать беспробудным сном. А нам нужно было поговорить. Я должен был дождаться Натали и к ее приходу быть в здравом уме и твердой памяти. Сестра что-то ввела, но особого эффекта не последовало — боль не утихла. Правда, она перестала нарастать. Я должен был довольствоваться этим, если хотел бодрствовать к приходу Натали. А Натали все не было. Мне пришлось еще раз позвать сестру — я замерзал под легкой простыней и попросил одеяло. Сестру это насторожило, но я заверил, что все в порядке, просто замерз. Одеяло не помогло: меня бил озноб, боль в ноге усилилась, и уже болело не только раненое бедро, но и переломы. Я хотел было взять мобильник — и не смог: движение отдалось такой болью, что на какое-то время я замер, боясь пошевелиться. Осторожно, чтобы двигалась только рука, а тело оставалось неподвижным, я взял с тумбочки мобильник и набрал номер Натали.

Натали ответила, но сказала, что говорить сейчас не может, у нее «крупный» разговор с родителями, и она… Я не дал ей договорить — оборвал на полуслове и сказал то, ради чего звонил: я против экспериментов, не буду в них участвовать и ей не позволю. Натали была взвинчена общением с домашними и раздраженно бросила в трубку, что это не телефонный разговор и что мы поговорим об этом при встрече. Встреча состоялась — но не в этот день.

Телефонный разговор с Натали — последнее, что я помню абсолютно ясно. Все дальнейшее утонуло во мраке беспамятства, в которое я погрузился, как только сказал, что хотел сказать и ради чего ждал Натали. Теперь уже не было нужды ждать — и я отключился.

О том, что было в течение последующих двух с лишним суток, я знаю с чужих слов: медсестры, врача, Федора, родителей. Сам я определенно ничего не помню — лишь смутные обрывки каких-то разговоров, в которых я участия не принимал, но каким-то образом слышал. Вероятно, приходил в сознание, но очень ненадолго и лишь затем, чтобы снова погрузиться в небытие.

Тревогу поднял Федор: я бредил, он какое-то время прислушивался, пытаясь понять, что со мной, а потом нажал на звонок и не убирал руку до тех пор, пока в палату не ворвалась взбешенная медсестра. Федор указал на меня. Гнев сестры улетучился сразу же, Федор не пострадал, а сестра бросилась за врачом. Оказалось, что благополучно заживавшая рана воспалилась и успела загноиться. Мое состояние списали на нее. Федор потом рассказывал, что меня увезли из палаты и долго не возвращали обратно. От врача знаю, что снова оказался в операционной — рану чистили, ну и все такое. После операции лучше мне не стало — температура держалась, я упорно бредил и не желал приходить в себя. Снова занялись поиском причины и нашли: кость срасталась неправильно, это что-то там за собою влекло, а в результате — воспалительный процесс и что-то еще. Кость снова ломали — благо, я был без сознания, и мне было абсолютно индифферентно, что со мной делают.

Ничего этого я не помню — на превеликое счастье, я был в беспамятстве.


## Часть 2


Я пришел в себя и обнаружил, что кровать, на которой лежал, огорожена ширмой, и я долго не мог понять, где нахожусь. Я не узнавал палату, и себя тоже не узнал: когда я разговаривал с Натали, и до этого тоже, мои ноги в гипсовых повязках покоились на кровати. Теперь одна нога была уложена на странного вида конструкцию и поднята к металлической штанге. Я был опутан трубками: одна шла от иглы, торчавшей из вены на правой руке, другую подвели к носу, две трубочки тянулись то ли к ноге, то ли из ноги, одна уходила под простыню и терялась там. На груди красовались присоски, и от них шли провода к прибору, установленному где-то у меня за головой. В сложной системе трубочек и проводов я разобрался не сразу — сначала с недоумением от метил их наличие. Ничего такого я не помнил и не понимал, когда и откуда все появилось.

Вдруг надо мной возникло лицо, и в глаза — сначала в один, потом в другой — ударил свет. Я заморгал.

— Игорь, ты меня слышишь? — очень близко прозвучал голос палатного. Меня удивило, что он обращается ко мне по имени и на «ты». Удивление было мимолетным — раздумывать некогда, надо отвечать. И я ответил:

— Слышу.

Кто-то сжал мою руку и стал целовать. Я слегка повернул голову — мама. Как она здесь оказалась и что она делает? В нашей семье не было заведено целовать мне руки! Голова пошла кругом, я ничего не понимал, хотел сосредоточиться, и веки сами собой опустились.

— Игорь, Игорь! — забеспокоился палатный. — Не закрывай глаза! Посмотри на меня!

Я с трудом приподнял веки — они сделались тяжелыми, и удерживать глаза открытыми стало невероятно трудно. В первый раз все произошло само собой, теперь мне приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы смотреть на палатного.

— Молодец, — похвалил палатный. — Смотри на меня, внимательно смотри, сосредоточься. Сосчитай, сколько пальцев, — и он выставил передо мной руку.

Не знаю, как долго я считал пальцы на одной руке, но сосчитал правильно, и палатный остался мною доволен. Я очень старался, хотел поскорее управиться, чтобы он отпустил меня, — я засыпал и ни о чем не мог думать.

— Не дайте ему уснуть, — сказал кому-то палатный. — Разговаривайте с ним, и пусть он вам отвечает. Обязательно отвечает.

Я скоро снова зайду.

— Игорь, — слышу голос мамы, — как ты себя чувствуешь?

Я себя вообще никак не чувствую, но соображаю, как надо ответить:

— Хорошо.

— У тебя ничего не болит? Отвечаю не думая:

— Нет.

Мама невероятно долго мучила меня всякими вопросами, а я думал об одном: отвечу на этот вопрос, последний, — и усну. Уснуть мне не позволили, и сонливость постепенно отступила, сменилась усталостью.

Снова появился палатный — справа от меня, а слева из-за ширмы показался отец. Меня это не удивило. Если здесь мама, почему отцу тоже не быть здесь же? Отмечаю, что отец не брит, и это меня очень удивляет:

— Ты забыл побриться, — сообщаю ему.

— Побреюсь, сынок, — успокаивает меня отец.

Я снова замечаю свою поднятую вверх ногу — палатный и мама заморочили мне голову вопросами и ответами и вынудили абстрагироваться от внешней обстановки. Теперь же я снова вижу себя и то, что меня окружает. И теперь вопросы возникают у меня:

— Кто это сделал? — я киваю на ногу.

— Я, — отвечает палатный.

— Зачем? — У меня едва не вырвалось: «Хотел отыграться?» — и я не спросил только потому, что не смог сообразить, мы с ним на «вы» или на «ты».

— Так надо. Придется потерпеть — это временные неудобства.

Неудобств я пока не испытывал, зато испытывал жуткую неловкость: я подумал, что со вздернутой кверху ногой и трубка ми выгляжу крайне нелепо и в таком виде уже предстал перед мамой и еще предстану перед Натали. Палатный и отец в этом плане меня не волновали: они оба врачи, и не такое видели. Голова у меня еще не вполне прояснилась, но в ней уже появились первые здравые мысли.

— Я против, — заявляю и смотрю на палатного.

— Ты хочешь хромым остаться? — ласково спрашивает палатный, словно радуется, что угадал мое заветное желание.

— Нет.

— Тогда терпи. Не ты первый, — философски отвечает палатный, и я констатирую, что мы все же перешли на «ты», хотя я и не помню когда.

— А трубки зачем?

— Потом объясню, — палатный делает ударение на слове «потом», и я соглашаюсь: потом, когда мамы здесь не будет. Палатный, видимо, не хочет говорить при ней. Он прав.

— Мама прорвалась, а Натали не пускай, — прошу его как мужчина мужчину, как свидетеля на моей предстоящей свадьбе.

— Будь спокоен, к тебе сегодня вообще никого не пустят, — заверяет палатный. — А тех, кто уже здесь, прошу выйти. Отдыхай, Игорь, — разрешает он мне. — Я буду к тебе заходить.

— Заходи, — и, ни к кому не обращаясь, тихо добавляю: — Подружимся.

Палатный услышал и рассмеялся:

— Меня Олегом зовут! Будем знакомы! — И вывел всех за дверь. Но когда они еще были в палате, я слышал, как отец сказал:

— Спасибо, коллега, за сына.

Я смертельно устал — и уснул.


***


Проснулся я через несколько часов, уже днем. Светило солнце, в палате было тихо. Мою кровать по-прежнему огораживала ширма, и мне из-за нее ничего не было видно. Помню, я ощутил себя потерянным и подумал о Федоре: каково ему, бедолаге, если я, будучи при памяти и не имея представления лишь об очень небольшом отрезке времени, не могу увязать концы с концами и не понимаю, что со мной случилось и почему. От Федора мысли перешли к Натали и ее «модели», и я подумал: а может, со мной тоже кто-то экспериментирует, только модель выбрана иная — микромодель, ограниченная ширмой. Меня едва не стошнило.

Заняться я ничем не мог, спать не хотелось, и я принялся не торопливо копаться в своей памяти. Сначала удостоверился, что с ней, в принципе, все в порядке: я помнил, кто я и как оказался в этой больнице. Но сколько ни старался, не мог вспомнить, как я оказался за ширмой: я помнил свое пробуждение, когда увидел палатного, маму, отца — но это было уже после того, как произошло что-то, чего я не помнил. А что-то произошло: нога на вытяжке, капельница — все свидетельствовало об этом, а еще больше — мое самочувствие. Физически я чувствовал себя мерзопакостно, но, вместе с тем, был на подъеме — меня не оставляла какая-то необъяснимая взволнованность, непонятно чем вызванная и неизвестно что предвещавшая. Это чувство, как и ощущение свободы, было ничем не мотивированным и абсолютно неуместным при моих новых обстоятельствах. Я не понимал, откуда оно взялось и от чего я освободился, но блаженствовал от самого ощущения свободы — вопреки горькой правде, в которой очнулся и которая даже запаха свободы не имела.

В тот же день ширму убрали, и я увидел, что лежу в двухместной палате, но вторая кровать пустует. Я один. Понятно, почему не нужна ширма. Непонятно, почему ее ставили. Без ширмы стало гораздо лучше — без нее стало нормально, и уже не возникало тошнотворных мыслей о модели.

Я вспомнил о Федоре, и осознал, что он от меня теперь далеко — в этой же больнице, но недосягаемо далеко. И я об этом не сожалел — я понял, что освободился от всего этого: от Федора, от бредовой идеи Натали и от необходимости слушать и обсуждать всю эту чушь.

Я лежал, предельно обессиленный, и не мог рукой пошевелить, — когда я успел так ослабеть, я не знал, — но я знал, что моя слабость — моя защита. Пока я в таком состоянии — ко мне не пустят ни Федора, ни Натали, ни кого бы то ни было. А мне надо было побыть одному, наедине с собой, и разобраться, но уже не в ситуации с Федором, а в самом себе. Со мной что-то произошло, я стал другим — я смутно понял это еще утром, — и мне хотелось осмыслить, что во мне изменилось. Доискиваться причин я не хотел — когда-нибудь позже. Я хотел одного — понять себя, и был убежден, что именно сейчас мне предоставлена такая возможность — если я не воспользуюсь ею, другого случая может не быть. Почему так — я не знал.

Я лежал и думал о себе, о жизни, о других людях — и видел и понимал все иначе, не так, как привык видеть и понимать. Все было по-другому, все были другие, и я был другой. Мне пришло на ум избитое сравнение: раньше я считал, что вижу айсберг, а видел лишь его вершину — одну шестнадцатую массы. А сегодня утром вдруг узнал, что вершина — это не весь айсберг, что основная его масса под водой. Скрытое от глаз я по-прежнему не мог рассмотреть, но сейчас я, по крайней мере, знал, что оно есть и что оно несоизмеримо больше того, что мне было до сих пор открыто.

В палату заходила медсестра со шприцами, что-то делала, должно быть, уколы, меняла капельницу, несколько раз наведывался врач, заговаривал со мной, я отвечал — и продолжал думать о своем. Я ненадолго засыпал, просыпался, а чувство свободы оставалось со мной, и я уже не боялся его утратить — это представлялось невозможным. Мною овладело предчувствие чего-то важного, что должно со мной произойти. С этим предчувствием я и уснул.

Проснулся я среди ночи. Сердце бешено колотилось — я был до крайности взволнован. Разволновался не иначе как во сне, но что снилось — не помнил. От сна сохранился лишь обрывок разговора, на котором я и проснулся. Я уже не спал, потому что видел палату, а в ушах все еще звучали две последние фразы приснившегося мне диалога между мной и мамой. Мама, настоятельно и даже с отчаянием, будто бы кричала мне вслед — я ее не видел, но слышал ее голос у себя за спиной: «Игорь, ты должен принять слово в сердце». А я, уже просыпаясь и уходя из сна, отвечал ей: «Да, если бы я прочитал, что было в начале…» Во сне обе эти фразы были наполнены каким-то важным смыслом и тесно взаимосвязаны. Смысл и взаимосвязь сохранялись и в первые мгновения по пробуждении. Но как только я обратил внимание на то, как неистово бьется сердце, я потерял связь со своим сном и с его значением. Обрывок разговора в памяти сохранился, но смысла уже не было.

Я вдруг почувствовал, что в палате я не один, и огляделся — ни мамы, ни Натали, ни Федора, и я догадался, что, очевидно, видел их во сне — не только маму, но и Натали с Федором. В палате никого, кроме меня, не было, но я очень явственно ощущал чье то присутствие, вернее, даже не присутствие: просто во мне крепло чувство, что я не один. И это чувство снова вернуло меня к последней фразе из моего сна, потому что я совершенно ясно понимал (вероятно, это «понимание» было отголоском сна — скорее всего, я не совсем еще проснулся и смешивал сон с явью), что кто-то ожидает от меня какого то решения, и это решение связано с моими словами: «Если бы я прочитал, что было в начале».

Эти слова — о том, что было в начале, — казались удивительно знакомыми и ассоциировались с мамой, Натали и Федором. В моем сознании они каким-то непостижимым образом объединяли их друг с другом, соединяли со мной и связывали еще с чем-то, что я не мог вспомнить. Неожиданно возникло предположение, тут же перешедшее в абсолютную уверенность, что эта фраза содержит что-то очень важное, что она самым тесным образом касается меня и всей моей жизни — как прошлого, так и будущего. Возможно, к такому выводу я пришел из-за условия, звучащего в сохранившемся в памяти обрывке: «Если бы я прочитал…» Я понял, что я чего-то не знаю, что должен был или мог знать, если бы что-то прочитал. Я стал лихорадочно рыться в памяти, стараясь вспомнить, что же мне снилось и в связи с чем я произнес эти слова. Фраза, сказанная мамой, отошла на второй план.

Очень скоро не покидавшее меня волнение начало перерастать в панику — я ничего не мог вспомнить, как ни старался. В памяти остался только фрагмент фразы, непонятно к чему относящийся. Но я был абсолютно уверен, что эти слова имеют ко мне самое прямое и непосредственное отношение. Что было бы, если бы я прочитал, что было в начале, — этого я не знал, зато знал совершенно определенно, что все было бы иначе, все было бы по-другому.

Волнение мешало сосредоточиться, сердце колотилось так, что мысли шарахались от меня и бросались врассыпную. Я попытался успокоиться и сосредоточиться, но не получилось: мешало сердцебиение, которое ощущалось уже не только в груди слева. Я даже стиснул зубы: подумал, что если случайно открою рот, сердце выскочит, потому что оно уже подобралось к горлу. Все мои мысли переключились на сердце, с которым творилось нечто невероятное.

Надо было что-то срочно предпринять, но я не знал что: в палате никого не было, а позвать кого-либо на помощь я не мог — боялся рот раскрыть. О кнопке вызова я не подумал. Я растерялся, потому что не мог понять, что со мной — ни с чем подобным я никогда прежде не сталкивался. И тут всплыли слова мамы, услышанные во сне: «Игорь, ты должен принять слово в сердце».

Думаю, я не вполне освободился от сна, потому что отнесся к этим словам буквально и ухватился за них как за единственное средство к спасению: надо принять «слово», и тогда сердце успокоится. Я обрадовался, но, оказалось, преждевременно: я не знал, какое «слово» надо принять. Память услужливо напомнила, что выбор нужного слова наугад, методом подбора — дело гиблое: вспомнилось, как я раздумывал, какое слово из словаря русского языка смогло бы оказаться стимулятором памяти для Федора. Слишком много слов — я не могу подбирать их одно за другим, у меня нет времени! Надо «принять» то единственное, которое имела в виду мама, потому что только оно может мне помочь. Но я не помнил, о каком именно слове мы говорили во сне. Можно было бы еще раз попытаться вспомнить сон и это слово, если бы не сердце — оно так стучало и рвалось, что я ни на чем не мог сосредоточиться. Оно мешало вспомнить! У меня в груди было не сердце — табун лошадей, и его галоп заглушал все мои мысли.

Но все же я сообразил, что надо делать: надо собрать все силы и всю свою волю, сосредоточиться и прорваться к памяти сквозь этот бешеный галоп. Я уже не только слышал, я почти видел несущийся на меня табун лошадей — и я должен был собраться с духом и броситься ему наперерез. За этим «табуном» — не обходимое мне слово. Я должен прорваться к этому слову!

Не знаю, как мне это удалось, повторить подобное я вряд ли смог бы, но вдруг исчезли мысли, слова, желания — осталась только решимость и бешено несущийся табун лошадей. Я сконцентрировался и, оттолкнувшись от себя, как от трамплина, бросился навстречу «табуну». Я не думал о сердце — его в тот момент просто не существовало. Оно превратилось в гулкие удары, которые с неистовой силой и скоростью неслись на меня и становились все громче. Чтобы вырваться из этого топота и дотянуться до слова, нужно было предпринять усилие и совершить рывок. Я совершил — табун промчался, и стук копыт стал затихать…

Аппаратура, к которой я был подключен, думаю, мой «рывок» зафиксировала: я видел, как в палату вбежала сестра, за ней — врач. Но меня это уже не касалось. Предпринятое усилие сдавило грудь невыносимой болью, выжимая из меня все силы и направляя их к цели — к слову. Я попытался вдохнуть — и не смог, «тиски» сжались до предела… Но я прорвался — топот в груди утих, только редкие гулкие удары… Я прорвался. Это была последняя мысль, отложившаяся в моем сознании: «Я прорвался…»


***


С этой мыслью я и очнулся: «Я прорвался». И сразу услышал голоса — разговаривали трое, один из них, похоже, мой отец. Говорили вполголоса, но очень близко от меня, и мне не нужно было напрягаться, чтобы их слышать. Я прислушался — но не к ним, к себе. Тупая, одновременно ноющая боль в груди подавляла все ощущения, но уже не сжимала меня с такой силой, как ночью. Кто-то отпустил «тиски», и я мог дышать — не глубоко, но дышать. Я осторожно, очень осторожно, делал вдохи и выдохи, чтобы случайно не вдохнуть полной грудью и снова не «закрутить» тиски, — «выдавливать» из меня уже нечего, сил не было, я выложился полностью, и ничего не осталось.

Разговор возле моей постели продолжался, я перестал прислушиваться к себе и стал слушать их, тех, что были рядом со мной. Я все так же лежал с закрытыми глазами, и мое пробуждение оставалось незамеченным. Говорящие не догадывались, что у них появился слушатель, и откровенно делились мнениями — обо мне. Слышал я их хорошо, но сначала не все понимал: сам о себе я в таких категориях не мыслил, и их суждения поставили меня в тупик. Разговор начался в мое «отсутствие», когда я еще спал или был в забытьи — не знаю. К началу я не успел, пришлось слушать с середины. Беседовали медики — мой отец тоже из этой братии. Он военный врач и «несет службу» в окружном госпитале — и в этом его проблема, вернее, моя. Изъясняться нормальным русским языком эти люди не умели. Поэтому понимал я далеко не все. Говорил мой лечащий врач — палатный, ставший Олегом:

— Врач, который его реанимировал, был уверен, что это инфаркт. Однако кардиограмма инфаркт не подтверждает. Поэтому вопрос с диагнозом остается открытым. Единственное, что сомнений не вызывает, — остановка сердца, она зафиксирована. И аритмия — синдром «тахи бради»[2] на фоне брадикардии. Объективно для аритмии нет предпосылок, — это Олег произнес бесстрастно, словно читал написанный кем то текст. Потом, уже другим тоном, добавил:

— Если нет объективных причин — ищите субъективные. Я подозреваю, что он по собственной инициативе создает себе проблемы. Сначала реактивный воспалительный процесс с угрозой общего сепсиса. Потом сердце. Интересно, что у него на очереди!

Мне повезло, что для одного из собеседников я был не отвлеченным больным, а родным сыном, поэтому он сам и его коллеги некоторые вещи называли их собственными именами, не прибегая к профессиональной терминологии и проявляя, таким образом, человеческое отношение к происходящему. В наибольшей мере это касалось Олега, который от констатации фактов перешел к их интерпретации и выражал свое возмущение исключительно посредством общедоступной лексики. И я осознавал, что хотя он и утрировал некоторые моменты, тем не менее, «зрел в корень». Я вспомнил свой «рывок» и не мог не согласиться с ним в этом пункте обвинения: перебои с сердцем я, похоже, создал собственными стараниями. Но не преднамеренно — я, напротив, хотел поправить дело.

— Вчера утром его состояние стабилизировалось. Стабильным оставалось в течение дня и половину ночи. А потом — отчаянный рывок на тот свет!

(2Синдром тахи бради — нарушение сердечного ритма: учащение сердечных сокращений (тахикардия) на фоне пониженного сердечного ритма (брадикардия).)

Меня поразило слово «рывок» в устах Олега. Как он трактовал мой рывок — пусть остается на его совести, но в целом все было верно. Я поднапрягся и слушал его уже с самым пристальным вниманием: мне казалось, что он говорит не столько для своих коллег, сколько для меня. И говорит так, чтобы мне было понятно. И я ловил каждое его слово.

— Я считаю, что остановка сердца была вызвана не соматическими причинами, а психическими. Как и все прочее. Держать бы его на седативах — и не было бы никаких эксцессов!

— Вы это серьезно? — поинтересовался третий голос, незнакомый.

— Абсолютно.

— Он все еще в бессознательном состоянии. Вы полагаете, что сознание он тоже «отключает» и «включает» по собственному желанию?

— Меня бы это не удивило! — буркнул Олег. — И я не уверен, что он все еще без сознания.

Видимо, от него не укрылось, что я напряженно прислушиваюсь к разговору. Я почувствовал, как один из них положил руку мне на шею, а другой, кому не досталось шеи, удовольствовался запястьем. Считали пульс в две руки — странно, я хорошо помнил, что вчера видел у себя на груди и на руках датчики. Они что, их не видели или работали по старинке, на ощупь? И я, чисто по человечески, движимый желанием облегчить людям задачу, брякнул, не подумав, что этим выдаю себя и больше ничего интересного не услышу:

— Пульс… на мониторе…

Я хотел произнести это спокойно и непринужденно, но не получилось: мне не хватало воздуха и приходилось делать паузы между словами для вдоха выдоха. И добавил к сказанному:

— Я… в сознании, — это я сказал на всякий случай, чтобы они не подумали, будто я снова брежу.

— Как я и предполагал, — пробормотал Олег.

— Игорь, как ты? — наклонился ко мне отец.

— Нормально.

— Ты можешь открыть глаза?

— Могу, — и я посмотрел на отца.

— Ты все слышал?

Врать я не стал:

— Не все. (Выдох вдох.) Но (выдох вдох) достаточно. (Вы дох вдох.)

— Тебе тяжело говорить?

— Нет.

Говорить мне не тяжело, но больно и воздуха не хватает. Чтобы уйти от разговора, прибегаю к традиционной уловке больных:

— Я… устал, — говорю и встречаюсь глазами с Олегом. Тот улыбается и спрашивает:

— Отдохнешь и снова возьмешься за свое?

— Нет. Уже… нет.

— Значит, было? — не отстает Олег.

— Сегодня… ночью — да.

— Игорь, — отец не верит своим ушам и переспрашивает, — ты умышленно спровоцировал сердечный приступ?!

— Не… умышленно… — я смотрю на Олега и прошу: — Извини.

— Хорошо, извиняю, но потом расскажешь, как ты это делаешь.

Они еще порасспрашивали меня о моих ощущениях, но, в конце концов, оставили в покое. Покой — это все, что мне было нужно.

Я какое-то время лежал и смотрел в потолок. В голове медленно ворочались слова Олега: «А потом — отчаянный рывок на тот свет!» Я рвался не на тот свет. И отчаяния у меня тоже не было.

После их ухода появилась медсестра и чем-то меня наколола.

Я и до этих уколов едва шевелил мозгами, а после них наступила полная заторможенность — я перестал думать и впал в дрему.

В тот же день, где-то после полудня, когда ко мне вернулась относительная ясность мышления, состоялся разговор с Олегом. Он зашел не один, с ним был еще один врач — кардиолог. Они сделали кардиограмму, еще что-то и еще. Если бы не их возня вокруг меня и не «показания очевидцев» — сестры и врача, я не поверил бы, что не далее как минувшей ночью перенес остановку сердца. Все, что осталось от этого экстремального происшествия, — аритмия и боль в груди. Но причину боли однозначно установить не удалось. Проще говоря, боль была, но причины для нее вроде бы и не было. Кардиолог сказал, что такое бывает. Потом он ушел, а Олег задержался. Уселся возле меня и сказал:

— Рассказывай.

Я не собирался откровенничать и сообщил Олегу только основные факты: спал, что снилось — не помню, но знаю, что это было что-то очень важное для меня, потому что во сне разволновался, проснулся и попытался вспомнить, что мне такое «волнительное» приснилось, сосредоточился, напрягся… Дальнейшее ему известно. Я опасался, что он мне не поверит и начнет расспрашивать. Но этого не случилось. Олег слушал внимательно и к моему рассказу отнесся серьезно.

— Не хочу тебя разочаровывать, но волнение, о котором ты говоришь, и сердцебиение с твоим сном не связаны — это было не что иное, как развивавшийся сердечный приступ. Так что не сон тебя взволновал — ты вообще не волновался. За волнение ты принял состояние, вызванное аритмией. И ты его усугубил. Как результат — остановка сердца. Надо было не напрягаться и не сны вспоминать, а пока еще мог, а ты мог, позвать врача. Тогда бы все обошлось.

Я с такой трактовкой не согласился, но спорить не стал — в конце концов, Олег, хоть и не кардиолог, но врач, и на жизнь смотрит с этой позиции. Да и рассказал я ему слишком мало, чтобы он мог сделать правильные выводы. К тому же мне было не до споров. Пока я рассказывал, у меня совершенно неожиданно оформилась мысль: фраза, сказанная мною во сне, была мне очень хорошо знакома — так, словно прежде чем произнести, я ее где-то услышал или прочитал. В общем, это, скорее всего, была не моя фраза. И я подумал: а что если попытаться найти первоисточник? Может, он прояснит, что я хотел сказать. Пока я раздумывал, каким образом это можно сделать в моих условиях, Олег подвел черту:

— Ну, что было, того не поправить, ты только впредь глупостей не делай. Просто лежи, отдыхай и набирайся сил. А с сердцем, я думаю, все будет в порядке. Скорее всего, у тебя это на нервной почве — ты пережил стресс, а теперь расхлебываешь его последствия. Но все нормализуется, только щади себя. Физически ты напрягаться не сможешь — хотя бы этого, зная тебя, можно не опасаться! Но и никакого нервного напряжения, никаких эмоций. Полное спокойствие. Обещаешь? Ну если так, я позволю твоей невесте на пару минут заглянуть к тебе. Но только если ты этого хочешь. Хочешь?

— Хочу.

Я соскучился по Натали — соскучился так, будто не видел ее сто лет. Да так оно, пожалуй, и было — мы не виделись несколько дней, но за эти дни столько всего произошло, что сто лет не казались мне преувеличением. И как я смог так долго жить без нее? У меня в голове это не укладывалось. Я уже не думал о том, как нелепо выгляжу со вздернутой ногой, — я хотел увидеть Натали, пусть даже обе ноги будут подвязаны к потолку, вместе с руками!

— А ты не будешь нервничать и не начнешь снова взвинчивать себя?

— Нет.

Я подумал, что он своими вопросами издевается надо мной, и уже готов был «взвинтить» себя, но Олег вышел, и через пару минут я увидел Натали.

Я не ожидал, что Натали появится так скоро, но она появилась — такая же, какой я видел ее в последний раз, сто лет тому назад.

— Ты откуда?

— Я была здесь, у Федора. Мы с ним разговаривали, когда пришел твой врач и разрешил зайти к тебе. Знаешь, а мы, оказывается, зря его подозревали, ну в махинациях с медикаментами, с аптекой. Он ни при чем. Этим бизнесом старшая сестра промышляет. А палатный — классный парень! И кто бы мог подумать?! Да, чуть о главном не забыла, Федор передает тебе привет.

— И ему передай.

— Ты знаешь, он делает грандиозные успехи — прочитал все четыре евангелия. И многое запомнил, — Натали говорила быстро и без пауз, словно кто-то стоял у нее за спиной и подгонял, не позволяя ни на секунду сбавить темп. — У него просто феноменальная память!

— О его памяти я знаю. Она к нему не вернулась?

— Ну зачем ты так?

— Как?

— Если ты не в настроении, я зайду в другой раз. Меня предупредили, что тебе нельзя волноваться и, вообще, тебе предписан полный покой и никаких эмоций, — Натали выдала все это скороговоркой и при этом избегала смотреть на меня, словно боялась встретиться со мной глазами. — Поэтому, чтобы тебя не расстраивать, я лучше уйду.

Натали торопилась уйти, и я понял, что она не была готова к свиданию со мной сегодня. Она просто не ожидала меня увидеть и, увидев, растерялась и не знала, о чем со мной говорить. Так бывает, когда неожиданно на улице тебя окликает бывший одноклассник, с которым после выпуска не встречался, а за время учебы и парой слов не перекинулся. А мы не виделись сто лет!

— Натали, я не хотел тебя обидеть. Просто спросил.

— Я не обижаюсь. Но тебя действительно не следует утомлять. Я приду завтра. Тебе ничего не нужно?

Мысль сработала мгновенно:

— Нужно. У меня к тебе просьба. Пожалуйста, проверь в интернете фразу: «Если бы я прочитал, что было в начале». Поиграй с ней — сгруппируй слова в разные комбинации и поищи. Ключевой момент — «было в начале» или наоборот. В общем, попробуй разные варианты. В оригинале фраза может выглядеть иначе, не совсем так, как я сказал. Пожалуйста, сделай. Это очень важно. Сделаешь?

— А что это за фраза?

— Не знаю, возможно, цитата.

— Зачем тебе?

— Потом объясню. Сделаешь?

— Хорошо, сделаю. Не волнуйся. Ну, до завтра.

Натали вышла из палаты.

И тут же вошел Олег:

— Так быстро поговорили?

— Да, поговорили.

Сто лет разлуки — слишком большой срок, и Натали, по-видимому, успела отвыкнуть от меня. А может, ее смущал мой нелепый вид — с трубками, проводами и ногой, воздетой к небу.

— Как ты? — Олег взял мою руку и сделал вид, будто считает пульс: наверное, хотел выразить солидарность и поддержку крепким мужским пожатием, но вовремя спохватился и не стал драматизировать ситуацию. — Зря я позволил ей зайти. Не надо было. Больше не пущу.

— Все в порядке, она просто расстроилась и не хотела, чтобы я это заметил. Олег, прошу тебя, распорядись, чтобы Натали пропускали ко мне беспрепятственно.

— Чтобы она тебя доконала?

— Натали — моя невеста, а тебя она просила быть свидетелем на нашей свадьбе.

— Хорошо, распоряжусь, чтобы ее пропускали в любое время дня и ночи.

Он вышел, и пришла медсестра — со шприцами. Остаток дня и ночь я спал.

Утром проснулся слегка задурманенный, но дурман постепенно растаял.

Первая половина дня прошла без каких либо происшествий — между дремой и головокружением. У меня ни с того ни с сего начинала кружиться голова, все плыло перед глазами, и один раз я сам едва не «уплыл», но мне не позволили — принудительно заставили вернуться к суровой действительности. А сразу пополудни в палату проскользнула Натали.

— Привет, — поздоровалась с порога. — Как ты себя чувствуешь? Натали выглядела как всегда — бодро, уверенно и неотразимо.

От вчерашней растерянности и неловкости и следа не осталось.

— Привет, нормально.

Я отвечал коротко не потому, что был сердит или обижен на Натали. Меня по-прежнему тихо изводила боль в груди. Болело с той минуты, как «тиски» сжались и я увидел вбегавших в палату сестру и врача. Теперь боль уже не была такой сильной, однако не отпускала. Я на нее не жаловался и с врачами о ней больше не говорил. Я безропотно принимал ее, потому что эта боль соединяла меня с той ночью и с моим сном и являлась как бы их продолжением. А еще я терпел ее потому, что стоило ей усилиться — и сразу прояснялась голова: переставала кружиться глобусом, занимала фиксированное положение, и я обретал способность думать. Правда, так бывало не всегда — случался и обратный эффект. Когда пришла Натали, боль была не сильной, а нудно изводящей. И голова медленно вращалась вокруг своей оси.

— Как дела?

— Прекрасно.

— Я ненадолго. К тебе не пускают, я тайком проникла. Подождала, пока сестра отлучится, и проскользнула.

— Тебя не пускают? — удивился я, вспомнив вчерашнее обещание Олега пропускать Натали днем и ночью.

— К тебе никого не пускают. Федор тоже хотел зайти. Ты знаешь, он уже ходит! Правда, пока на костылях. Но ничего, скоро сможет и без них.

— Я рад. — Все плыло и медленно вращалось.

— Игорь, тебе нельзя волноваться, поэтому говорить будем только на отвлеченные темы. Я врачу обещала. Идет?

— Идет.

— Я думаю, что самая «отвлеченная» тема, с которой мы оба в равной степени знакомы и которая никак не сможет тебя взволновать, — это наш общий знакомый, Федор. Давай сегодня поговорим о нем. Ты не против? Думаю, он нас обоих интересует.

— Ну если больше не о чем, можно о Федоре.

О Федоре мне говорить не хотелось, меня и без него поташнивало, но, судя по вступлению, мне говорить и не придется — это бремя Натали брала на себя: будет рассказывать, а я буду слушать.

— Врач сказал, что его скоро выпишут. Поэтому я к тебе и пришла. Пожениться сейчас нам с тобой не удастся — мои родители не хотят, чтобы бракосочетание происходило в больнице. Так что я не смогу поговорить с твоей сестрой как твоя жена.

Я не сразу понял, о чем Натали хотела разговаривать с моей сестрой и почему не может это сделать, не будучи моей женой.

— О чем поговорить?

— Как о чем?! Ты что, не помнишь? Мы же договорились, что поселим Федора в вашей с сестрой квартире. Мы решили, что будет лучше, если я предъявлю права на комнату в этой квартире как твоя жена. Ну а поскольку свадьба отменяется, я не могу ничего требовать. Федора выпишут — и куда ему идти? Будь человеком, позвони своей сестре и скажи, что ты пообещал другу эту комнату. Ты сможешь это сделать?

— Не смогу. Отобрали мобильник.

Мобильный телефон, ноутбук, а заодно и очки, у меня «конфисковали» и передали отцу еще до сердечного приступа. Я лежал в жару и бреду, и Олег воспользовался моментом, чтобы лишить меня последних радостей жизни и связи с внешним миром.

— Да? Возьми мой, — и Натали протянула мне свой телефон. Я взял и набрал номер — мамин. Мама быстро сняла трубку, словно ждала звонка.

— Мама? — спросил, насколько мог, бодро, чтобы мама тут же не примчалась в больницу. — Это я, Игорь.

— Сыночек, как ты? Как нога? Не болит? Температура упала? Я понял, что последние больничные новости отец от мамы скрыл.

— Все в порядке. Температура нормальная. Нога не болит. Как ты? — мысли уплывали куда-то в сторону, и мне приходилось бросаться за ними вдогонку через вращающуюся палату.

— Мы вчера хотели прийти к тебе, но отца рано утром вызвали в госпиталь, и он сказал, чтобы я без него не шла. Да я бы и не смогла: отец ушел, и тут же позвонила Марина, попросила, чтобы я посидела с детьми. А отец, когда пришел домой, сказал, что был у тебя — ты спишь и будешь спать до утра.

Значит, Марина в курсе. Отцу позвонили из больницы, а маме он сказал, что вызвали в госпиталь. Он вышел из дому, позвонил Марине и велел ей удерживать маму подальше от больницы. И Марина навязала ей детей. Правильный ход. Умница, сестричка! Отец вечером был у меня — но я спал. Жаль. Мог бы меня и разбудить.

Палата (или голова?) перестала вращаться, и я увидел Натали: она по-прежнему сидела на стуле, а стул стоял на том самом месте, где я его в последний раз видел.

— Мы придем сегодня, — услышал я в трубке. Только этого недоставало! Я не смотрел на себя в зеркало и не знал, как выгляжу, но подумал, что с последней нашей встречи, позавчера, я вряд ли стал выглядеть здоровее. Маме пока не стоит на меня смотреть, не то она усомнится, что я иду на поправку.

— Мам, может, не сегодня? Мне скоро опять снотворное дадут — буду спать до вечера. Подождем, пока его отменят. Хорошо?

— Ты же сказал, что нога не болит! Почему тебе дают снотворное?

Я выдохся. Переоценил свои возможности — голова уже не кружилась, однако сил не было. Но разговор надо было довести до конца.

— Чтобы не чувствовал боли и дискомфорта. Я и не чувствую. Но сплю много. Мам, целую тебя. До встречи!

— Береги себя, Игорек!

— Хорошо, мама, ты тоже. И не волнуйся.

Я протянул мобильник Натали:

— Спасибо.

— А Марине ты звонить не будешь?

— Она на работе.

— Позвони на работу.

— Номер не знаю.

— А почему ты у матери не спросил?

— Забыл.

— У тебя что, тоже амнезия? Ничего не помнишь! Ты же обещал!

— Позвоню вечером.

— Хорошо. Вечером, когда врачи разойдутся, я к тебе загляну.

— Натали, ты ничего не нашла?

— А что я должна была найти?

— Я просил тебя поискать в интернете фразу.

— Игорь, я не думала, что это так срочно! Поищу. До вечера. И Натали вышла, забыв помахать на прощание рукой.

Если Натали ставит перед собой цель, она идет к ней напролом. Я это хорошо знал. Но не представлял, каково тем, по ком она идет. Тем более никогда не предполагал, что сам пополню их ряды. И вот свершилось: сегодня я испытал на себе силу ее твердой поступи. Или еще не испытал?

Это была наша вторая встреча, после того как я оказался в этой палате. О первой вспоминать не хотелось. Но и вторая оказалась не лучше. Во всяком случае, радости она не доставила. Мысли Натали занимал не я, а Федор, словно не за меня, а за него она собиралась выйти замуж. Сегодня мы уже могли быть мужем и женой. А она пришла ко мне только затем, чтобы решить «квартирный вопрос» Федора! И вечером снова придет — в этом я, зная Натали, не сомневался, — чтобы довести начатое до конца.

Чувство освобождения бесследно ушло, будто его и не было. Я снова по уши зарылся в то, от чего, мне казалось, навсегда освободился. Магомет ушел от горы, но гора двинулась вслед за Магометом. И догнала. Снова был Федор, были планы Натали — а у меня не было сил ни на что, кроме обморока, в который я и «упал» вскоре после ухода Натали. Я раньше не мог себе представить, как это слабонервным барышням удавалось хлопаться в обмороки. Оказалось, нет ничего проще, и слабонервным быть не надо, — глазом не успел моргнуть, как отключился. Меня, к сожалению, снова «включили».

Натали сдержала обещание и ближе к вечеру пришла — и не одна, а с Федором. Я пребывал во «взвешенном» состоянии — наблюдал, как мой организм решал: оставаться мне при ясном уме или снова уйти в «отключку». Сам я в этом непосредственного участия не принимал, а как бы ждал решения в сторонке от «процесса». И тут появились они. Федор вошел с улыбкой, но, увидев меня, улыбаться перестал:

— Если бы я не знал, что это ты, я бы тебя не узнал, — «обрадовал» он меня сходу.

Еще бы! Сто лет — не один день, можно и не узнать!

— Забыть успел?

— Натали, у тебя есть зеркало? Принеси, — Федор, не отвечая мне, обратился к Натали.

— Зачем? — Натали смутилась, и я подумал, что мне все же следует взглянуть на себя в зеркало: стало интересно, узнаю ли я себя — в прямом смысле слова, без всяких там метафор и гипербол.

— Если не трудно, принеси, пожалуйста. Доставь человеку удовольствие, — поддержал я Федора.

Натали никуда не пошла, она вытащила из сумочки пудреницу и протянула мне:

— Пожалуйста. Любуйся, если хочется.

Я понял, что «любоваться» не на что, и мне как-то сразу расхотелось это делать. Во всяком случае, не сейчас, не на публике.

— Спасибо, но зеркало просил Федор, а не я. Натали протянула мне мобильник:

— А это просил ты. Не передумал звонить Марине?

Я не просил мобильник, но взял его и набрал номер. Аппарат оказался тяжелым — свинцом его Натали залила, что ли? Днем он таким тяжелым не был. К телефону подошла Марина.

— Привет! Это я, Игорь.

— Игорь?! — и сразу же послышались рыдания. — Игорь!

— Марина! Что случилось? — я испугался, что кто-то умер.

— Как ты нас напугал! — Марина плакала взахлеб, а я вздохнул с облегчением: ложная тревога, все живы здоровы. — Я чуть с ума не сошла… когда отец позвонил и сказал… Я бросилась в больницу… К тебе не пустили. Я ждала в вестибюле… Потом вышел отец и сказал… что ты пришел в сознание и он говорил с тобой. Игорь, обещай, что не умрешь!

Я и не предполагал, что Марина будет так по мне убиваться.

Я думал, я для нее — родственник, которого она не выбирала и которого ей приходится терпеть.

— Маринка, не плачь! Я не умру — умирают хорошие люди.

— Ты самый лучший в мире брат!

— Тогда придется умереть!

— Не шути так, идиот! Ой, Игоречек, прости, я не хотела! Натали с Федором сидели и слушали. С Федора спросу никакого, но Натали могла бы, из вежливости, выйти. Но она не вышла — ждала, когда я закончу лирическую часть и перейду к деловой. А я знал, что не перейду — не смогу сообщить плачущей Марине, зачем к ней звонит «самый лучший в мире брат». Мы поговорили еще немного, Марина сказала, что отец обещал в ближайшее время провести ее ко мне. Может быть, завтра утром. И мне опять захотелось взглянуть на себя в зеркало — чтобы увидеть то, что завтра утром предстоит увидеть Марине. Отцу не привыкать, а она, чего доброго, расплачется от неожиданности. Я хотел было попросить у Натали ее зеркальце, но в последний момент воздержался. Марина все равно увидит меня таким, какой есть. И с этим я ничего не мог поделать. Не хотелось бы ее, бедняжку, расстраивать, но… Может, отец не приведет ее? Мы с сестрой попрощались до завтра, и я вернул Натали телефон.

— Опять увильнул! — воскликнула она. — Ты же обещал! Как на тебя, Игорь, полагаться после этого! И куда прикажешь Федору идти? На улицу?

— Посели его в моей квартире. Мне она не скоро понадобится.

— А это выход! Где ключи?

— У меня их нет.

— А где они? Когда тебя сбила машина, ключи ведь были при тебе.

— Родители забрали. Вместе с одеждой — тем, что от нее осталось.

— А как же Федор без ключей?!

— У тебя есть ключи от моей квартиры. Отдай их Федору.

— А как же я? Мне тоже нужны ключи.

— Сделай дубликаты.

— Правильно. Федор, Игорь уступает тебе свою квартиру. Ты сможешь там жить…

— Пока я в больнице, — умерил я пыл Натали.

— А потом? — удивилась она. — Игорь, ты мог бы после больницы пожить у родителей. У родителей за тобой будет уход.

Федор жил бы в твоей квартире, пока не устроится с жильем.

— У Федора есть время, чтобы устроиться. Я не скоро отсюда выйду, — это я сказал искренне. Сегодня был момент, когда у меня возникли сомнения, что я вообще отсюда выйду — представлялось более вероятным, что меня вынесут.

— А сколько, как думаешь, ты пробудешь здесь? — последовал встречный вопрос Натали.

То ли Натали теряла совесть и не замечала этого, то ли, как психолог, изо всех сил старалась внушить мне, что со мной все хорошо и мое состояние можно обсуждать в рабочем порядке и с учетом интересов Федора — человека больного и нуждающегося в заботе и бережном отношении.

— А сколько бы ты хотела?

— Почему «хотела»? Просто мне нужно знать, каким временем мы располагаем.

— Федор, прости, я устал. Приходи в другой раз, тогда поговорим.

Я действительно устал, но при этом надеялся, что Федор уйдет, а Натали задержится. Однако Натали вышла вместе с ним, и я не смог спросить у нее, как понимать ее слова: «Мне нужно знать, каким временем мы располагаем». А заодно поинтересоваться, зачем ей ключи от квартиры, в которой буду жить не я, а Федор. Но она ушла, предоставив мне самому отвечать на свои вопросы.

Я вспомнил, как, придя в себя после двух дней беспамятства, просил не впускать ко мне Натали. Почему я тогда так хотел оттянуть нашу встречу? Ведь не из-за того, в самом деле, что нога на вытяжке! Вероятно, опасался, что встреча наша будет не такая, какой должна быть. А может, дело в другом? Я тогда почувствовал, что все изменилось, и я изменился. Я все видел и воспринимал иначе. И я боялся встретиться с Натали, боялся, что она тоже покажется мне другой — чужой. Похоже, я боялся не зря: не она для меня, а я для нее стал чужим. Я видел, что Федор ей теперь куда ближе, чем я.

Я не знал, что их сблизило: реализация ее бредовой идеи или что-то другое. Но ей он действительно стал небезразличен: она думала о нем, решала его проблемы и говорила только о нем. И надо было знать ее так, как знал я, чтобы увидеть: Натали много чего позаимствовала у Федора — только что у меня была возможность убедиться в этом. Она стала такой же прямолинейной и наивно бесцеремонной, как и он.

Я думал о том, как ей об этом сказать и надо ли говорить. И пришел к выводу, что, пожалуй, надо. И как можно скорее — каждый день ее общения с Федором будет отодвигать ее все дальше от меня. И очень могло статься, что скоро нам вообще не о чем будет говорить — мы и сейчас уже говорим только о Федоре. Ничто другое Натали не интересует. Нам с ней необходимо увидеться — без Федора.

Но когда? Я задумался: завтра утром не получится — придут отец с Мариной. Днем спокойно поговорить не позволят врачи. Вечером? А кто знает, что будет вечером? Вечером тоже может что-нибудь помешать. И я совершенно отчетливо представил, что именно может не позволить нам поговорить завтра вечером, — я могу просто не дожить до вечера. Как, впрочем, и до утра. Я не собирался умирать, но впадать в беспамятство надвое суток я тоже не собирался, и метаться все это время в жару — тоже не входило в мои планы. Накануне я решил уйти из больницы, чтобы положить конец общению Натали с Федором. А что вместо этого? Нога на вытяжке, в руке капельница и так далее. Сердечный приступ тоже не был запланирован. Но состоялся. Так где гарантия, что сегодня ночью не состоится еще один? Или завтра днем? Если решил поговорить — надо говорить сегодня, не откладывая, пока есть силы это сделать. Да и сама мысль, что я здесь, один, а Натали там, с Федором, оптимизма не прибавляла и не располагала к проволочкам. Надо действовать!

Как позвать Натали? Был бы мобильник! Но мобильника не было — только кнопка вызова сестры. Позвонить и попросить, чтобы сестра передала Натали просьбу срочно зайти? Сестра откажет. Если ей велено никого ко мне не пускать, она, может быть, кое-кого и пропустит, но специально зазывать никого не станет. Не захочет рисковать: зачем ей искать неприятности на свою голову? Нет, сестра не позовет и будет права.

Но выхода не было, и я решил рискнуть: согласится сестра позвать Натали — хорошо, не согласится — ничего не поделаешь, придется ждать до завтра. Я уже потянулся было к кнопке, но отдернул руку: а если сестра позовет Натали, и разговор выйдет бурный, и я, не по собственному желанию, все же отдам концы? У сестры могут быть неприятности, особенно если Натали скажет, кто ей передал мою просьбу. Я, естественно, не думал, что наш разговор может иметь для меня летальный исход. Но когда склоняешь молодой и симпатичный медперсонал к нарушению служебного долга и толкаешь на должностное преступление, необходимо учитывать все. Я немного подумал и нашел другой способ связаться с Натали, не подставляя сестру, — и нажал кнопку.

Сестра появилась почти мгновенно — раньше на мой вызов так быстро не откликались! И я попросил позволить мне сделать телефонный звонок, всего три слова. Очень важный для меня звонок. Сестра сомневалась, не зная, что лучше, — разрешить позвонить или не разрешать и довести меня до белого каления. Наконец приняла правильное решение: принесла трубку и вышла из палаты. Я набрал номер мобильного Натали:

— Натали, это Игорь. Ты еще в больнице? — я едва не сказал: «Ты еще у Федора».

— Да, а что?

— Зайди ко мне. Сейчас. Это очень важно, — и дал отбой. Через пару минут сестра зашла за трубкой — и я улыбнулся ей благодарной улыбкой.

Натали пришла.

— Что случилось?

— Ничего. Соскучился.

— Я же сегодня дважды к тебе забегала! И совсем недавно была у тебя.

— Раньше ты ко мне приходила, теперь — забегаешь.

— Раньше меня к тебе пускали, а теперь поставили заслон. Надо будет завтра напомнить Олегу, чтобы перед Натали не ставили «заслонов».

— Что для тебя заслон, Натали!

— Это верно. Заслонами меня не остановишь. Но тебя нельзя утомлять.

— Ты меня не утомляешь — я томлюсь без тебя. Иди сюда, — я поманил ее.

Натали подошла и осторожно присела на кровать. Я взял ее за руку и привлек к себе. Она не ожидала — не удержалась и повалилась на меня.

— Что ты делаешь, сумасшедший?! Ты убьешь себя! Отпусти! Я не отпускал, но Натали, без особых усилий, высвободилась — и увидела датчик у меня на груди.

— А это что?

— Это «жучок». Медсестра прослушивает мое сердце — хочет знать, что в нем.

— А что в нем?

— Послушай — и узнаешь.

— Как послушать? У меня ведь нет такого «жучка».

— Тебе он не нужен. Приложи ухо — и услышишь.

— Хорошо, сейчас узнаем, что у тебя на сердце! — Натали засмеялась и прижалась к моей груди. — Слышу, как оно бьется!

— Оно не бьется, оно рассказывает.

— Что?

— Слушай:


Помнишь ли,

Натали?

По тропинке мы шли,

А вокруг нас ромашки цвели.


Помнишь ли,

Натали,

Как ромашки цвели,

А тропинка терялась вдали?


Помнишь ли,

Натали,

Как ручей мы нашли,

Как с тобой вдоль ручья мы брели?


Помню я,

Натали,

Мои руки несли

Над журчащим ручьем Натали.


Веришь ли,

Натали?

Аж до края земли

Я бы нес на руках Натали.


Помнишь ли,

Натали?


— Ты сочинил?

— Нет, не я — сердце. Сентиментальное оно у меня.

— А твое сердце читало их только мне или медсестре тоже, — поинтересовалась Натали. — Она ведь слушает и все слышит.

— Давай отключим ее, — я потянулся к датчику.

— Не надо! — Натали схватила меня за руку. — Если отключишь — она сразу прибежит сюда, устранять «обрыв на линии». Пусть слушает. Нам ведь не жалко?

— Нет, нам не жалко.

Натали снова положила голову мне на грудь:

— Я еще послушаю твое сердце. Может, оно еще что-нибудь скажет.

— Обязательно скажет. Оно все время говорит. Слушай:


Шалтай-Болтай

Сидел на стене.

Шалтай Болтай

Свалился во сне.

Вся королевская конница,

Вся королевская рать

Не может

Шалтая,

Не может

Болтая,

Шалтая-Болтая собрать[3].


Натали слушала, а я играл прядями ее волос. Со мной была прежняя Натали, и нам дела не было до Федора — ни мне, ни, я это чувствовал, ей. В конце концов, что такое Федор? Всего лишь каприз Натали. Ей скучно, она и развлекается, как может. Сейчас его между нами не было, и ни говорить, ни вспоминать о нем не хотелось.

Идиллию нарушила Натали:

— Мне пора.

— Побудь немного.

— Не могу, мне еще надо к Федору зайти. Он ждет.

Я вдруг ощутил, как на меня навалилась невероятная тяжесть: будто Федор материализовался и всем весом налег на меня, больно сдавил грудь и лишил возможности дышать. Я осторожно отстранил Натали — не хотел, чтобы она слышала, как сейчас «говорит» мое сердце. Эта информация — исключительно для врачей.

— Ты можешь хоть на минуту забыть о нем? — выдавил я из себя.

— Я не могу забыть о своей ответственности за него.

— Ты не несешь за него ответственности.

Я не говорил, а брал штурмом каждое слово — так альпинист, прущийся на Эверест, твердит про себя: «Что понесло меня в эти горы?!» — но не сдается и тупо лезет вверх. Чтобы вразумить Натали, мне нужно было быть красноречивым, как Плевако[4], а я едва мог говорить. При данных обстоятельствах самым разумным было бы свернуть разговор, но вместо этого я настырно карабкался на гору. И Натали легко брала надо мной верх: она то могла свободно, не ограничивая себя короткими фразами и двусложными словами, выражать свои мысли. И она их выражала:

(3 Перевод с английского С. Я. Маршака.

4 Плевако Федор Никифорович (1842—1909) — русский юрист, адвокат, судебный оратор.)

— Не могу. Он от меня зависит. Что с ним будет, если я отвернусь от него, как это сделал ты? Он же абсолютно беспомощный. Сент-Экзюпери сказал, что мы в ответе за тех, кого приручили. Мы «приручили» Федора — и теперь мы несем полную ответственность за то, что будет с этим человеком. У него же никого и ничего нет — ни родных, ни денег, ни жилья…

— Жилье есть.

— Временное. А потом? Где он будет жить потом? И на какие средства? Где он их возьмет?

— Заработает.

— Как он заработает?! У него же амнезия!

— Но не паралич.

— Поставь себя на его место…

— Мне и на моем хорошо.

Я лгал — не было мне хорошо. Мне было плохо, отчаянно плохо и одиноко. И еще мне было больно. Но я не хотел, чтобы Натали увидела, до какой степени мне плохо, и прятал свою боль и одиночество — и все глубже погружался в них. Я выдавливал из себя слова и боялся одного — что умру прежде, чем успею выдавить все, что хотел сказать. И умру не оттого, что остановится сердце, — умру, потому что одиночество и боль сомкнутся надо мной и меня не станет, а сердце будет биться… Но я уже ничего не смогу сказать.

— Со временем он, возможно, будет работать, но пока он окончательно не выздоровеет, кто-то должен ему помогать. Кто ему поможет? — донесся до меня голос Натали.

Меня удивило, что Натали верит, будто я могу кому либо по мочь, — меня оставляли силы, и мне все труднее было раздвигать ребра и делать вдох, а она говорила о помощи и ждала ее от меня. И я автоматически «перевел стрелки» на тех, кому положено помогать по определению:

— Собес поможет.

— Федору необходимо общение, внимание и забота близкого человека, а не собес.

— Ты — близкий человек?

— У него, кроме меня, никого нет.

— А у тебя?

— Игорь, ты просто ревнуешь. Поверь мне, у нас с ним не те отношения, когда ревность уместна. Я всего лишь забочусь о нем.

— Лепишь идеальную личность? — я намеревался сказать «моделируешь», но понял, что в один прием это слово мне уже не осилить, а делать посредине паузу нельзя — если Натали догадается, что мне плохо, разговор закончится, и я не смогу переубедить ее.

— Да, и мне это с блеском удается. Игорь, ты ни к чему не относишься серьезно! Для тебя нет ничего святого! И в этом твоя проблема.

Вероятно, из-за того что мне не хватало воздуха, голова у меня все же немного затуманилась, потому последние слова Натали я воспринял буквально: мне так плохо, потому что у меня нет ни чего святого. И я запаниковал. Не знаю, чем бы все закончилось, но Натали продолжала развивать свою мысль и произнесла «кодовое слово» — Федор. Оно и привело меня в чувство — мне стало легче, даже голова прояснилась — настолько, что в ней возникла картинка — коррида. Натали стоит на арене и размахивает красной тряпкой перед быком, уже измотанным и утыканным пиками, но все еще готовым ринуться на эту тряпку, которая колышется у него перед глазами красным маревом. И я, собравшись с духом, ринулся:

— Федор для меня точно не святой.

Если бы я мог свободно говорить, сказал бы Натали, что не она первая заблуждается на свой счет. До нее тоже были энтузиасты, иначе мировая литература не пополнилась бы образами доктора Франкенштейна[5], Моро[6], профессора Преображенского…[7] А еще был «Моральный кодекс строителя коммунизма», только «моральных строителей» почему то не было, как и коммунизма. Не удастся ей сделать из Федора, да вообще из кого бы то ни было, идеального человека. Я хотел это сказать, но слишком много пришлось бы говорить, а с этим у меня оставались проблемы.

(5 Герой одноименного романа Мэри Шелли.

6 Один из героев романа Герберта Уэллса «Остров доктора Моро».

7 Один из героев повести Михаила Булгакова «Собачье сердце».)

— А я думаю, что таких, как он, можно причислять к лику святых, — Натали вошла во вкус и утратила чувство меры. — Он безгрешный человек. Он чистый лист, на нем нет ни единого пятнышка, он никому не причинил зла и не знает, что это такое. Он, можно сказать, праведник. Он начал жить заново. А вся его предшествующая жизнь — уже не его, она уже не имеет к нему никакого отношения. Он чист, как только что выпавший снег. Понимаешь?

— Не понимаю.

Надо было поинтересоваться, давно ли Федор стал «безгрешным» и «праведником» и по каким критериям Натали это определила, но…

— Не понимаешь, потому что ты скептик, нет, ты — циник. Ты, Игорь, к сожалению, приземленный человек, ты не способен на высокие порывы, тебя не влечет к возвышенному, к неземному…

— А Федора влечет?

— Он сам — неземной.

— Неземной?! — я почти выкрикнул это слово, потому что Натали уже не размахивала тряпкой перед быком, а хлестала его этой тряпкой по морде.

— Я имею в виду, что он не такой, как все. Не такой, например, как ты. Поэтому ты его не любишь. Он сама доброта. А ты возненавидел его с первой минуты и продолжаешь ненавидеть. За что? Что он тебе сделал?

— Ничего. Оставь его.

— Не сейчас. Сейчас я ему нужна. Ну, Игорь, пока. Мне пора. Мне хотелось сказать Натали, что мне она тоже нужна, и попросить ее не уходить, не оставлять меня одного — я не мог, я боялся остаться один. Но вместо этого спросил:

— Когда придешь?

— Завтра вечером. Если получится — загляну днем. Пока. Выздоравливай.

Я не мог ее отпустить и предпринял последнюю, отчаянную попытку:

— Натали!

Натали остановилась у двери:

— Игорь, мне некогда. Я же сказала, мне еще нужно зайти к Федору и немного поболтать с ним. Понимаешь, он ждет, и я не хочу его разочаровывать. А с тебя на сегодня довольно — отдыхай, завтра еще поговорим.

С меня не было довольно — ни на сегодня, ни завтра, ни на вчера! Я заманил Натали не для того, чтобы «немного поболтать» перед сном.

— Оставь Федора — я сам о нем позабочусь.

Еще пару минут назад подобная мысль казалась мне полным абсурдом — у меня не было сил дышать, не то что помогать Федору. Но времена меняются, меняемся и мы. Я изменился за очень короткое время! Сжал зубы — и стал самим собой. Одиночество?! Да я не разлучаюсь с одиночеством с тех пор, как очнулся в этой палате! Я уже давно один — ширму убрали, но отгороженность от всего и от всех осталась.

— Как ты о нем позаботишься? — удивилась Натали, не подозревая, что времена изменились.

— Временное жилье… Деньги… Поиск родных… Психиатр, частный…

— А общение? А человеческое внимание? Об этом ты тоже позаботишься?

— Нет.

— Квартира и деньги — этого мало. Я, например, не знаю, сможет ли Федор сам себя обслуживать — стирать, убирать, закупать продукты, готовить…

— …есть, пить…

— Игорь, я серьезно. Кто-то должен это делать.

— Я не буду.

— А кто будет?

— Он сам.

— Игорь, но ведь ему необходимо время, чтобы адаптироваться, чтобы приобрести необходимые бытовые навыки. Он не сможет…

— Захочет есть — сможет.

— Хорошо, Игорь, я готова принять твою помощь…

— Нет, не ты — он.

— Хорошо, я подумаю. Посоветуюсь с Федором, что он скажет.

— Что ОН скажет?!

— И ты утверждаешь, что не испытываешь ненависти к нему?! Ты предлагаешь обустроить его жизнь и не хочешь узнать его мнение?

— Не хочу.

Натали уже не помнила, что когда проектировала свою «модель», не очень то интересовалась мнением Федора на сей счет и его желанием участвовать в ее «эксперименте». И не было смысла напоминать ей об этом — упреки только закаляли упрямство Натали.

— Хорошо, я подумаю и завтра скажу. Но ты, пожалуйста, голову над этим не ломай — тебе нужно отдыхать, набираться сил. Вот и отдыхай, не думай ни о чем, выброси все из головы. Была проблема с жильем — мы ее решили, поселим Федора у тебя. И только я вздохнула с облегчением, как ты, вместо того чтобы расслабиться, начал новые проблемы создавать, буквально из ничего. Ладно, ладно, не возражай, завтра приду и поговорим. На сегодня хватит. Пока!

— Пока.

Натали ушла. Больше не надо было говорить — только дышать. А это давалось легче. Дышать — это все, на что я был способен. Я больше ничего не мог — только дышать, да и то с трудом. И я пытался удержать возле себя Натали?!

Боль по-прежнему давила, но «агрегат» возле моей постели не подавал сигналов тревоги, значит, все в порядке — сестра не ворвется сию минуту, чтобы накачать меня какой-нибудь дрянью, от которой я вырублюсь до утра. А мне хотелось немного подумать — о Натали и о том, что, пусть недолго, но со мной была прежняя Натали, которую я знал и любил и которая сегодня, пусть ненадолго, выдернула меня из одиночества. Так, может, не все потеряно? Только бы она согласилась на мое предложение — и я выполню все, что обещал. Даже полюблю Федора, как родного сына!


***

Следующие несколько дней остались в памяти как сплошные обмороки: я отключался — меня «включали», я отключался — меня «включали»… На третий или четвертый день этих «состязаний» с врачами у меня выдалось «свободное» время — довольно продолжительный период полной ясности и стабильности мышления, — и я подумал, что пора кому-то из нас «выбрасывать полотенце»: или мне надо перестать терять сознание, или они должны перестать приводить меня в чувство. Дальше так продолжаться не может. Мысль была здравая, однако в тот день я еще пару раз «лишился чувств». Что со мной в эти дни делали — не знаю, мне было все равно. Помню только, что-то делали и очень активно. При этом сетовали на гипс и на то, что я лежу не там, где мне следовало бы лежать. Что они имели в виду — кардиологическое отделение или кладбище, — я не понял.

Меня не заставляли укладывать рельсы или бурить скальную породу, но уставал я так, словно только этим и занимался, и мечтал отдохнуть — более всего от знающих «ребят», которые суетились вокруг меня и при этом всячески меня игнорировали. Я для них не существовал: перед ними на подушке лежало только мое сердце, и они с интересом его исследовали. Сам же я был всего лишь неким абстрактным телом, на которое можно нацепить столько датчиков, сколько удастся найти. Они нашли много, с десяток, прилепили все — и балдели.

Надо мной витали слова: аритмия, брадикардия, частота ритма, тахикардия, брадикардия, частота ритма, блокада, проводящие пути, блокада, брадикардия, мониторинг, аритмия, аритмия, аритмия… Были и другие слова, но эти повторялись чаще и запомнились лучше. И звучали они неплохо — отдаленно напоминали о музыке, которую я не помнил, когда в последний раз слышал.

Я никого кроме врачей и отца не видел, хотя, возможно, кто-то и заходил, — но мне так заморочили голову, что ни на какие посторонние раздражители я не реагировал. Марины точно не было — отец решил ее пока не приводить. И правильно решил.

За эти дни я хорошо поднаторел в медицине и вывел для себя принципиальное различие между комой и обмороком: я установил, что в кому впадают, тогда как в обморок просто падают. И обмороки перестали меня пугать: как упал, так и встану. А не встану сам — «ребята» помогут, им все равно, похоже, делать больше нечего.

Несмотря на всю эту свистопляску, я не считал себя больным — только «раненым в ноги» — и нисколько не сомневался, что все нормализуется. Моя задача — пережить этот нестабильный период, а дальше все будет в порядке. И хотя врачи мне ни чего не говорили — так, словно мое здоровье меня не касалось, я понял, что никакой болезни сердца они у меня не обнаружили. Они знали то же, что и я: сбоит сердечный ритм. Но мне, чтобы определить это, аппаратура не требовалась. И если бы они не были такими самоуверенными снобами, я бы охотно поделился с ними своими наблюдениями и выводами. А также, возможно, и причинами: все дело в том, что однажды ночью мне приснилось нечто такое, отчего в зобу дыханье сперло, а сердце с ритма сбилось и с тех пор все никак не настроится. Вот и все. Но их мое мнение не интересовало, и я не имел возможности сказать им, что мне надо только продержаться неделю другую и не позволить себя уморить. И все придет в норму — потому что у меня здоровое сердце, и оно снова вернется к прежнему ритму.

Натали все это время я не видел и очень хотел увидеть, хотя бы на пару минут. Но только одну, без Федора. Однако она не приходила. По-видимому, не могла.

Я проснулся оттого, что в палате кто-то был. Открыл глаза и увидел перед собой Марину. А рядом с ней — отца.

— Доброе утро, — улыбнулась Маринка.

— Доброе утро, — я улыбнулся в ответ. — Давно здесь?

Я был не только живой, но и вполне прилично себя чувствовал — такого давно уже не было.

— Не очень.

— Почему не разбудили?

— Ты так сладко спал, — Маринка опять улыбается. — Что тебе снилось?

— Не помню, наверное, та дрянь, которой меня с вечера все-таки накачали. Как дела? Как мои племянники?

Мы болтали обо всем, они рассказывали мне семейные новости и при этом искрились напускным оптимизмом. Наконец Маринка стала прощаться, обещая прийти, как только мне разрешат посещения. Отец уходить не торопился. Когда за сестрой закрылась дверь, он сообщил:

— Я хочу тебя осмотреть, — и потянулся к стоявшему на полу «кейсу».

— Нет! Ты не мой лечащий врач. Нельзя отнимать у коллег их законный кусок хлеба! Это неэтично!

— Лежи спокойно. Тебя не спрашивают.

Нас с Маринкой в детстве всегда лечил отец — и я с детства терпеть этого не могу. Уж лучше пусть лечат чужие люди, они хотя бы иногда меня спрашивают. Крайне редко — но спрашивают. (Олег, например, спрашивал, сколько пальцев я вижу!) Мой отец хороший врач, но для меня он — отец, а не врач. И мне сложно воспринимать его сразу в двух ипостасях — как отца и как врача. Я предпочитаю первое, но ему сегодня больше нравилось второе. И он долго, очень долго, переставлял по моим ребрам стетоскоп, прислушивался, словно искал что то. Я не выдержал:

— Па, что ты там ищешь? Мины?

— Помолчи.

— Ты скажи, что ищешь, я подскажу, где искать: я ведь лучше знаю, где у меня что лежит, — я чувствую себя почти нормально и могу изъясняться длинными фразами. И это доставляет мне эстетическое удовольствие — ощущение, мною почти забытое.

Отец отвлекается от своего занятия и смотрит на меня суровыми «докторскими» глазами — отцовской снисходительности к сыновним шалостям я в них не вижу:

— Игорь, пожалуйста, помолчи.

Я умолкаю и думаю о превратностях жизни: Натали слушала мое сердце, сегодня его слушает отец — но ни он, ни она не хотят выслушать меня.

— Отец, военные болеть перестали, что ты на штатских переключился?

— У тебя, штатского, есть воинское звание. Ты — офицер запаса. Так что помолчите, лейтенант, когда вас полковник слушает!

— Помолчите, когда вас полковник слушает! Это именно то, за что я люблю армию!

— Знаю, как ты армию любишь. Можешь не рассказывать. Эх, нет над тобой прапорщика!

— Да, не повезло. Зато есть полковник! Господин полковник,

крокодилы летают?

— Игорь, помолчи, ты мне мешаешь.

— А генерал говорит, что летают…

— Молчать!

— Так бы сразу и сказал. Мы, военные, намеков не понимаем. Все, молчу. А долго еще молчать? Отец, давай лучше поговорим о чем-нибудь.

— Сейчас закончу — и поговорим.

— Если ты хочешь найти причину остановки сердца — не там ищешь.

— А где надо искать?

— Отец, я здоров. Ноги не в счет, переломы — не болезнь.

Я уже говорил, что сам все спровоцировал. Вернее, мне при снился сон, в котором… В общем, неважно. Просто, так получилось. И, заметь, как остановилось, так и заработало.

— Заработало — благодаря реанимации.

— Не знаю, о чем ты, но пусть так. Какое это имеет значение, если все прошло?

— Бесследно остановка сердца не проходит — следы остаются. Как и причины, которые эту остановку вызвали. Вот в чем проблема. А в твоем случае «следов» более чем достаточно.

— Если более чем достаточно, тогда что ты искал?! Кстати, нашел?

— К сожалению, нашел.

— Ну если так искать, как ты искал, можно и библиотеку Ярослава Мудрого найти!

— Игорь, мне не нравится твое легкомыслие.

— Отец, это не легкомыслие. Я знаю, что говорю.

Я смотрел на вещи со своей колокольни, отец — со своей. Я ни чем не мог помочь ему, а он — мне. Чтобы понять меня, он дол жен думать так, как думаю я. Чтобы понять его, мне нужно быть отцом. Поэтому каждый из нас оставался при своем мнении.

Однако мы все же поговорили. Отец постращал меня «моим состоянием» и предложил оригинальное решение всех моих проблем: имплантацию электрокардиостимулятора. И попытался описать неоспоримые достоинства этого продукта инженерной мысли. Я, по уже устоявшейся привычке, чуть было в обморок не хлопнулся, но удержался: надо было дать немедленный и решительный отпор. Что я и сделал самым бескомпромиссным образом. Отец был расстроен и, укладывая в «кейс» свои причиндалы, по инерции взывал к моему разуму и сыновним чувствам:

— Не жалеешь себя, мать пожалей!

— Надеюсь, ты ей не сказал?

— Нет, конечно. Но если ты не согласишься на…

— Отец, если я соглашусь, от мамы уже ничего не утаишь. Так что я повременю — само «рассосется»!

— Игорь, тысячи людей во всем мире живут с кардиостимуляторами. Это самая надежная защита от аритмии. Почему ты упрямишься?

— Потому что мне не нравятся зайчики на батарейках. У меня и без твоего стимулятора все пройдет.

— Что еще за зайчики?

— А ты никогда по телику рекламу не видел? Плюшевые зайчики на батарейках «Duracell». У меня твой стимулятор ассоциируется с этой батарейкой, а сам я — с зайчиком. Не нужен мне никакой стимулятор — у меня здоровое сердце!

— Которое имеет склонность сокращаться, как ему вздумается. А еще оно усвоило моду останавливаться. При этом оно остается здоровым, а с его обладателем случаются обмороки — это в лучшем случае. Тебе за последние несколько дней, не считая интенсивной терапии, дважды потребовалась реанимация — и твое счастье, что реаниматоры оказались рядом. Я даже думать не хочу, чем все могло закончиться, если бы ты лежал не здесь, а в своей прежней палате. А когда ты выйдешь из больницы, врачей возле тебя не будет. И кто-тогда окажет тебе экстренную помощь? Даже если рядом будут люди и вызовут неотложку, она, в любом случае, не успеет — для тебя счет будет идти на секунды. Ты не можешь надеяться на скорую помощь, твоя единственная надежда — кардиостимулятор.

Начинал отец как бы шутя, но под конец мне стало его жаль: оказывается, его не покидала мысль, что я могу умереть в любую минуту. Такую возможность я, естественно, тоже не исключал, но умирать не собирался.

— Игорь, многие пациенты поначалу ведут себя так же. Боятся стимулятора как огня. А кардиостимулятор — это всего лишь прибор, который подстрахует тебя и не допустит обморока или остановки сердца. Он не лечит сердечные болезни — он только следит за сердечным ритмом и корректирует его. И его вживление — это простая операция под местной анестезией, часа два, не больше. А потом живи себе нормальной жизнью, только соблюдай некоторую осторожность и наблюдайся у врача. Ограничений не так уж много: не стой под высоковольтной линией, не прислоняйся грудью к экрану работающего телевизора, не занимайся электросваркой, держи бытовые электроприборы подальше от стимулятора. Не проходи через металлоискатели. За компьютером работать можно. Нельзя мобильник при себе носить, но пользоваться им можно — только прикладывай к уху с противоположной от стимулятора стороны. И, прошу тебя, выброси зайчиков из головы. Телевизор надо меньше смотреть!

— Да я его дома вообще не включаю. Смотрю, только когда к вам прихожу, — вот и насмотрелся! А теперь ничего не могу с собой поделать. Я шучу, отец. Дело не в зайчиках. Стимулятор мне не нужен, потому что не нужен. Все эти аритмии — остаточные явления, они пройдут.

— Игорь, обдумай все спокойно, без эмоций и глупых ассоциаций. Вспомни, ты получил не только переломы, но и множественные ушибы. В том числе и грудной клетки. И теперь то, что не проявилось сразу, начинает проявляться. Прибавь к этому еще и тяжелый воспалительный процесс. Ты уже не можешь полагаться на свое сердце так, как полагался до катастрофы. Аритмия — не следствие, а причина остановки сердца. Она у тебя появилась до остановки. И она остается. Теперь твоему сердцу необходим стимулятор — миникомпьютер, который будет постоянно контролировать и анализировать его работу, и в случае опасности — включаться. Тебе имплантируют миниатюрное устройство, и разряд тоже будет небольшой — ты ничего не будешь ощущать, разве что первое время, пока привыкнешь. Игорь, сам посуди: это довольно дорогое удовольствие, и если бы в нем не было необходимости, кто бы тебе его предлагал! Ты будешь жить нормальной жизнью, ограничения пустяшные, не стоит и говорить. Подумай!

— И думать не о чем. Я не соглашусь, а без моего письменного согласия, как я понимаю, вы ничего сделать не можете. Для тебя ограничения, может быть, и пустяшные, а для меня день прожит впустую, если я пару часов не простою под высоковольтной линией. А сварочный аппарат! Без него то как?! А мобильный телефон! Легко сказать: не носи на себе! А на ком его носить?! А если я уши перепутаю: приложу мобильник к уху — а оно, ухо то есть, окажется не с противоположной стороны?! Что тогда? Кстати, о мобильнике: пора бы мой вернуть законному владельцу, чтобы я, пользуясь моментом, мог поприкладывать его к любому из имеющихся у меня в наличии ушей.

Я замолчал. Отец тоже молчал и задумчиво смотрел на меня. Мне показалось, что он ждет продолжения, — и я решил не разочаровывать его.

— Отец, — я понизил голос, — у меня есть постыдная тайна.

Я никому о ней не говорил — хотел унести с собой в могилу. Но сейчас понял, что должен признаться тебе: я не могу пройти мимо работающего телевизора без того, чтобы не прижаться к экрану грудью — обнаженной. И стимулятор меня не остановит. Это страсть!

— Закончил, шут гороховый? — отец просто поинтересовался у шута, закончил ли он, — никакого сарказма в его голосе я не уловил. Человеку интересно, закончил шут или нет. Ничего личного.

— Да, ваша честь, я закончил.

Я опасался, что за «шутом» последует приличествующая случаю нотация, но ничего подобного — отец выглядел так, будто ни он мне ничего не говорил, ни я ему. Меня удивило, что он так легко сдался, но я списал его уступчивость на свое болезненное состояние и решил, что он просто не хочет меня напрягать.

— Совсем забыл, мама думает, что ты можешь читать, и хотела передать тебе Библию, — сказал он совершенно спокойно и доброжелательно.

— Библию?! Полагаешь, мне самое время…

— Игорь, прошу тебя, мне не до шуток. Библию я не взял — ты все равно не сможешь ее читать.

— Это почему же? Я, вроде бы, грамотный.

— И будешь держать книгу на весу? Да кто тебе позволит!

— Думаешь, не удержу? — Эх, сказать бы ему, что не так давно я «держал» лежавшую на мне Натали — и без каких-либо проблем!

— Что я о тебе думаю, скажу в другой раз. Матери же я сказал, что большие книги не очень удобно читать, лежа на спине и держа книгу перед собой. Она согласилась и нашла вот эту. Пришлось взять.

Отец положил на постель маленькую, с четверть обычной, книжечку в бумажной обложке. Весу в ней, можно сказать, не было.

— Вот эту ты удержишь. Даже одной рукой. Так что читай — но не переутомляйся.

— А что это? — я взял книгу и поднес поближе к глазам: — Евангелие от Иоанна. Оставляй, может, осилю.

— Да, книгу я принес, а очки твои забыл захватить!

— Ничего, вблизи я и без очков хорошо вижу. Передай маме спасибо. И привет.

— Хорошо, передам. Только, читая, не держи руку с книгой на весу. Найди ей опору.

— Не беспокойся, не буду я создавать себе лишних неудобств: обопрусь. Я раб комфорта.

— Игорь, — голос у отца подобрел и звучал уже по-человечески, а не «по-докторски», — я желаю тебе только добра. Запомни это. Только добра.

— Хорошо, отец, запомню.

Он ушел. Я взял книжечку, но раскрыть не успел — пожаловали врачи. Опять что-то измеряли, снимали какие то параметры и еще что-то делали — мне ничего не объясняли, а сам я не спрашивал: знал, все равно ничего не скажут — все обсуждения почему то велись не со мной, а с моим отцом, а мне отец выдавал готовое резюме. Возможно, так им было проще. Ну-ну. Сразу после них пришла Натали. Я был в ясном сознании и очень ей обрадовался — я так давно не видел Натали! А когда мы виделись в последний раз, я смотрел на нее сквозь боль и удушье.

— Привет, Игорь! Как себя чувствуешь?

— Привет! Прекрасно. Я был прав: никакие заслоны тебя не остановят! За это я тебя и люблю.

— Только за это?

— Не только. Но и за это тоже.

Олег мне сказал, что Натали не чинят препятствий — на следующий день после нашего с ним разговора ей выдали пропуск на вход в больницу в любое время. Но мне хотелось подыграть Натали, и я подыгрывал, делая вид, будто верю, что ей приходится с боями прорываться сквозь вражеские заслоны, чтобы увидеться со мной.

— У нас не так много времени, чтобы тратить его на пустые разговоры, — Натали была сама деловитость.

— А я думал, у нас еще вся жизнь впереди!

— Я не о жизни, я о Федоре.

— Ты согласна передать его мне с рук на руки?

— Я согласна обсудить условия, и если они окажутся приемлемыми, я передам Федора под твою опеку.

— Как официально!

— Мы говорим о серьезных вещах. Ты должен ясно представлять, какие обязательства на себя возлагаешь и что от тебя потребуется. Так что будем серьезными.

— Хорошо, будем. И каковы мои обязательства?

— Ты должен поселить Федора в своей квартире, а сам после больницы поживешь у родителей.

— Согласен.

— Ты берешь на себя плату за квартиру, телефон и прочие услуги.

— Согласен.

— Ты обеспечиваешь Федору необходимый прожиточный минимум.

— Согласен.

— Ты финансируешь покупку одежды для него и всего необходимого.

— Согласен.

— Ты решаешь его бытовые проблемы.

— Какие?

— Стирку, уборку, готовку и так далее.

— Чтобы я стирал ему, готовил и так далее?!

— Нет, ты наймешь домработницу.

— Ничего себе! Я обхожусь без домработницы.

— Федор — не ты. Возможно, он, в отличие от тебя, не холостяк и к самообслуживанию не привык. Домработница, или домоправительница, — обязательное условие.

— Оставим фрекен Бок8 на «второе чтение» и обсудим после оглашения всего списка. Хорошо?

— Хорошо. Далее, ты ищешь для него достойную работу.

— Где и как я ее найду?

— Это обязательное условие. Обсуждению не подлежит. Вот, общих чертах, и все, что от тебя требуется.

(8Домоправительница в произведении шведской писательницы Астрид Линдгрен «Три повести о Малыше и Карлсоне».)

— Если так, у меня есть два маленьких вопросика, — я обратил внимание, что Натали не упомянула ни о поиске родных Федора, ни о психиатрической помощи, но спрашивать не стал. Эти вопросы я смогу решить в рабочем порядке. Сейчас куда важнее было обсудить ее требования — абсурдные, но я готов был их принять, только бы она выбросила Федора из головы. — Первый вопросик: как долго Федор будет жить в моей квартире?

— Пока не найдет себе постоянное жилье и достойную работу, которая позволит ему оплачивать это жилье.

Натали держалась очень официально и говорила без тени улыбки, и я, чтобы отойти от официоза и перевести разговор в обычное житейское русло, попытался разбавить его малой толикой юмора:

— Иными словами, он навсегда у меня поселится?

— Нет, я же сказала, пока…

— Натали, он может до конца своих дней не найти «достойную» работу. Никто ведь не знает, что он считает достойным себя. Он и сам этого не знает. И, что особенно интересно, ни чего не умеет.

— Хорошо, ты предоставляешь ему квартиру на год.

— На год?! Нет, на три месяца. Не больше.

— Этого мало! Он не успеет найти работу и квартиру.

— А что, если он начнет свой жизненный путь не с квартиры, а с общежития? Тогда найдет быстрее — вместе с работой где-нибудь на стройке. И второй вопросик: я не понял насчет «необходимого прожиточного минимума», который я должен обеспечить Федору. Я же беру на себя все расходы по его содержанию — это и есть «прожиточный минимум». О каком еще «минимуме» идет речь?

— Ты должен выплачивать ему двести долларов ежемесячно течение года.

Я враз лишился чувства юмора, и дар речи тоже потерял. Или Натали откровенно надо мной издевалась, а я не понимал этого, или она, вслед за Федором, полностью утратила связь с реальной жизнью.

— Натали, если тебя не затруднит, объясни мне, тугодуму, почему я «должен выплачивать»? Я ничего ему не должен! Тем более не должен платить только за, что он будет жить в моей квартире! Признайся, ты шутишь?

— Нет, не шучу. Ты сам сказал, что берешь на себя заботу о нем.

А в чем состоит забота? В том, чтобы обеспечить человека всем необходимым. Федору необходимы деньги, чтобы получить представление об окружающем мире. Он должен восстановить те впечатления, которых лишился из-за амнезии. А это требует денег. Он должен бывать в кино, в театрах, посещать вернисажи, выставки…

— …дискотеки, рестораны, ночные клубы, казино, — подхватил я.

— С двумястами долларов в ночном клубе делать нечего. Я уже не говорю о казино.

— Извини профана. У меня ведь впечатления от злачных мест тоже отсутствуют, как и у Федора, — ничего, кроме ресторанов, не посещал. Да и туда ходил не за впечатлениями, а, исключительно, чтобы поесть. А что до Федора, так он, полагаю, в своей прежней жизни не продвинулся дальше пивного бара. Так что «утраченные впечатления об окружающем мире» ему надо искать там. И потом, ты же собиралась его в монастырь определить. Зачем монаху театры?!

— Монастырь ты отверг. А Федору необходимы самые разнообразные впечатления. Возможно, что-то сработает как стимулятор памяти, и он все вспомнит. Он не должен оставаться в четырех стенах. Как можно больше самых разнообразных впечатлений — только так можно преодолеть амнезию.

Услышав знакомое слово — стимулятор, я подумал, что если бы мне предложили такой «стимулятор», я бы, пожалуй, сопротивляться не стал. Однако решил все же выяснить кое-что об этом «стимуляторе»:

— Это твое мнение или с психиатрами консультировалась?

— Я и сама психолог. Одним словом, если ты берешь на себя заботу о Федоре, ты должен финансировать его культурную программу.

— Хорошо, Натали, я буду давать ему деньги на карманные расходы.

— Отлично. Далее, Федора необходимо одеть. Сколько денег ты готов выделить на покупку одежды и всего прочего?

— Сколько потребуется.

— Тысяч пять — не меньше. Нет, пожалуй, больше. Ему ведь нужно будет купить вещи на все случаи жизни и на все сезоны.

— Все случаи предусмотреть невозможно. И пытаться не стоит.

— Игорь, я спрашиваю серьезно: ты купишь Федору одежду?

— Куплю, конечно. Не в набедренной же повязке ему ходить!

— И когда ты собираешься это сделать?

— Не знаю, но не сегодня. Сегодня не смогу — занят другими делами.

— А если Федора через пару дней выпишут, в чем он будет ходить?

— В том, в чем его в больницу привезли. А хочешь, можешь на первое время из моих вещей выбрать ему одежку. Бери все, что понравится.

— А это мысль! Игорь, отдай Федору весь свой гардероб. Тебе он все равно уже не понадобится.

— То есть как это «уже не понадобится»?! Даже по самым строгим прикидкам, один костюм, черный, и белая рубашка мне обязательно понадобятся. А также галстук. Приличия требуют.

— Да я не в том смысле! Просто теперь тебе нужна одежда раз мера на два меньше — ты очень похудел. А Федору твои вещи придутся впору — укоротит немного и будет в самый раз.

— Натали, о чем мы говорим? Домработницы, шмотки, раз влечения… У человека — амнезия, он ничего не помнит, ничего не знает и ничего не может. Да и с головой у него тоже, по-моему, не все в порядке — он же рассуждает как пятилетний ребенок. Тебе не кажется, что ему другого рода помощь нужна?

— Психиатрическая?

— Психиатрическая — в первую очередь.

— Конечно, так проще и дешевле: никаких хлопот и никаких расходов. Но я никому, даже тебе, Игорь, не позволю запереть Федора в психиатрической лечебнице. И не наговаривай на Федора: с головой у него все в порядке. А если тебе жаль денег — так и скажи.

— Не в деньгах дело.

— А в чем?

— Ни в чем. Натали, я все еще готов взять на себя заботу о Федоре, но так, как я это понимаю. Ты доверишь Федора мне и откажешься от вмешательства в его жизнь?

Натали молчала. Я тоже. Наконец она решилась:

— Игорь, я скажу, что думаю. Ты не можешь позаботиться о Федоре — ты даже о себе позаботиться не сможешь, какое-то время. Я потому и сказала, что Федор поживет у тебя, пока ты будешь жить у родителей: твои родственники не позволят тебе сразу после больницы жить одному, да один ты и не сможешь. Ты еще долго будешь нуждаться в сторонней помощи. Поэтому я предлагаю компромисс: позаботимся о Федоре вместе — ты и я. Ты отдашь ему квартиру на полгода, как минимум, раньше она тебе все равно не понадобится. И возьмешь на себя его финансовое обеспечение. Причем расходов у тебя окажется меньше, чем я думала, мы сэкономим на одежде и на прочих мелочах, которыми ты с ним поделишься, — часами и всем прочим. Ну а я буду вести его хозяйство, общаться с ним, помогать ему вспомнить…

Такого вероломства я от Натали не ожидал!

— Что?! Ты будешь у него домработницей?! А я при этом уступлю ему свою квартиру да еще буду его содержать?!

— Я другого выхода не вижу.

— А я вижу. Мы не будем вместе заботиться о Федоре. Либо я, один, либо ты, но без меня.

— Но свою квартиру ты ему отдаешь?

— Как и договаривались: пока я в больнице, он может жить в моей квартире. К моей выписке он обязан ее освободить. Но ты должна мне гарантировать, что к письменному столу и компьютеру он и близко подходить не будет. И, вообще, желательно, чтобы в мою рабочую комнату он не входил. Запрешь ее. Остальная квартира в его распоряжении.

От моего благодушного настроения и следа не осталось. Снова воцарилось молчание, и в наступившей тишине у меня возник вопрос:

— А с кем Федор, такой беспомощный, будет жить в моей квартире? Он ведь тоже нуждается в «сторонней помощи»!

— Он будет жить один. Я буду приходить к нему, готовить обед…

— Понятно, — я бесцеремонно перебил Натали. — А ты подумала, что тебе придется оставаться с ним наедине? Кроме него, в квартире никого не будет. И тебе неоткуда будет ждать помощи, если Федор… Ты меня понимаешь. Ты об этом подумала?

— Я тебя не понимаю. Объясни.

Натали все прекрасно поняла, но я объяснил:

— Федор — мужчина, а ты — женщина. И ты окажешься один на один с этим мужчиной. Теперь понимаешь?

Упрямство Натали начинало меня доставать. Она словно разума лишилась и ни о чем не думала. Но я все еще пытался ее вразумить. В конце концов, речь шла о ее безопасности, а этим я шутить не мог. Я не знал, чего можно ждать от Федора, и превентивно предполагал худшее — исключительно из желания не допустить это худшее и предостеречь Натали. Защитить ее я не мог. Ответом мне был взрыв негодования:

— Какие же у тебя грязные мысли! Не надо судить обо всех мужчинах по себе!

Натали была несправедлива — как раз по себе я и не судил, и она это знала. Но я сдержался: не стоило придираться к словам — это тупиковый путь, он ведет к ссоре и взаимным обидам, — и ответил, как только мог, спокойно:

— Я сужу не по себе. И тебя призываю не судить по мне.

— Федор не смотрит на меня как на женщину! Он не такой!

— Натали, откуда ты знаешь, как он на тебя посмотрит, когда вы окажетесь наедине? И что ты будешь делать, если он все же посмотрит? — я старался не поддаваться эмоциям и говорил спокойно и рассудительно — но только масло в огонь подливал. Единственное, чего я добился, — вывел Натали из равновесия, и она сказала первое, что пришло в голову, — сказала просто так, не думая:

— Ничего не буду делать!

И я подумал, что, вполне возможно, Натали сказала правду. Но я отогнал от себя эти мысли.


***


Ссора закончилась для меня тем, чем в последнее время заканчивались все более или менее пристойные нервотрепки — болью в сердце. Хорошо хоть на этот раз боль немного запозднилась и дала о себе знать уже после ухода Натали. Это был прогресс. Меня опять сжимало тисками, и я едва мог вдохнуть и выдохнуть. Но я все же дышал, и никто не спешил мне на помощь. Я не мог думать ни о чем, кроме вдоха выдоха, и не чувствовал ничего, кроме боли. Возможно, поэтому, наша с Натали размолвка отошла на второй план, и на какое-то время я абстрагировался и от размолвки, и от Натали, и от Федора, и от постигшего меня провала. Мимоходом мелькнула мысль: что на мне делают датчики, если они не подают никаких сигналов? А сигналов не было — иначе у моей постели уже толпился бы народ в белых халатах. Но эта мысль промелькнула и исчезла, а боль оставалась еще долго, и когда, наконец, немного отпустила, ко мне пришел Федор — один, без Натали.

Он вошел, уверенно направился к моей кровати и сел рядом. На костылях он передвигался бодро и уверенно, на стул уселся без особых проблем, костыли пристроил рядом, ловко и сноровисто, — чувствовалось, парень уверен в себе и в жизни вокруг себя. Натали считает его беспомощным! Да он просто излучал непоколебимую уверенность и силу — я это, во всяком случае, почувствовал еще до того, как Федор произнес:

— Ну как ты тут, Игорь?

Так Федор обратился ко мне впервые — хоть и не покровительственно, но с осознанием собственного превосходства.

— Спасибо. А ты как? Память вернулась?

— Нет, не вернулась. У меня теперь новая жизнь. И мне она нравится. Так что старую мне вспоминать незачем. Но я не за этим пришел. Хотел поговорить с тобой. Я все время о тебе думаю, а поговорить нам не удается. А я спросить тебя хочу: как все было? Я не понял:

— Ты о чем, Федор?

— Не темни, Игорь: ты умер, но тебя вернули обратно. Правильно? Расскажи.

Я подумал, что он интересуется тонкостями реанимации, и честно признался:

— Я не помню, без сознания был.

— Это здесь. А там? Что, и там без сознания был?

— Получается, что и там, — я догадался, что под «там» Федор подразумевал «тот свет».

Федор задумался. Я по лицу его видел, что задумался крепко. Наконец, он изрек:

— Так, значит, ты ничего не помнишь и не знаешь, почему тебя назад вернули?

В таком аспекте я реанимационную службу никогда не рассматривал!

— А что, «возвращают» не просто так, а с определенной целью?

— А как же? — удивился Федор. — Тех, у кого все в порядке, обратно не возвращают. Они просто умирают — и все.

Я начал всерьез опасаться за Федора: возможно, Натали переусердствовала с обучением, и у парня от перенапряга крыша совсем съехала. Она и так у него едва держалась. Федор нес полную околесицу, и вряд ли сам понимал, что говорит. Но прежде чем звать врачей, я, на всякий случай, осторожно спросил:

— Федор, ты о чем?

Федор как-то странно посмотрел на меня и, в свою очередь, спросил:

— Хочешь, скажу, зачем тебя отослали обратно?

— Скажи.

— А чтобы ты покрыл свои грехи добрыми делами! — пояснил Федор с нескрываемым торжеством — видать, «святому» нравилось осознавать свое превосходство над ближним. — У тебя было мало добрых дел, и тебе дали отсрочку, чтобы ты их сделал. Злых, наверное, тоже было мало, и там не знали, куда тебя определить: в рай или в ад. Поэтому решили дать тебе еще одну возможность. Натворишь добрых дел — и тогда сможешь попасть в рай. Наделаешь злых — в ад. Так что торопись. Начни делать добро, у тебя мало времени.

— Ты сам до этого додумался?

— О тебе — сам. А про то, что возвращают, — я знал.

— Откуда ты это знал?

— Просто знал. Ну и подумал…

Это было нечто совершенно новое: Федор думал! И, как на мой взгляд, думал очень оригинально и смело. Меня удивило, нет, потрясло, что к возвращению с того света для совершения «добрых дел» он относился как к естественному условию нашего земного существования. Для него в этом не было ничего исключительного и из ряда вон выходящего: всех возвращают, если баланс добрых и злых дел нулевой, — такова жизнь на этой планете. Все так живут и так умирают: ходят туда-сюда, в загробный мир и обратно, пока не утрясут свои проблемы.

— Федор, а откуда ты знаешь, что меня «отправили» именно за этим — за добрыми делами, а не за чем-нибудь другим? Кто тебе сказал?

— Никто. Я сам знаю.

— Откуда?

— Да что ты все «откуда» да «откуда»! Лучше подумай, почему ты не знаешь. Вспомни, может, все-таки знаешь? — Федор подтвердил мое предположение: он уверен, что все это знают и относятся к этому надлежащим образом.

— Не-а. Не знаю. Может, и знал, до смерти, а как умер — забыл. Сейчас я об этом не помню.

— Странно!

— Что тут странного? Ты вон вообще ничего не помнишь! Я же только это забыл. Федор! — у меня блеснула «догадка». — А ведь, тебя, по всему видать, тоже вернули оттуда, откуда и меня. Только ты приземлился неудачно — ногу сломал и память отшиб. А у меня приземление было мягким — я опустился на кровать.

Федор был потрясен: я застал его врасплох. К такому повороту парень не был готов. Он замолчал — переваривал полученную информацию. Я тоже молчал. Мы молчали и думали каждый о своем. Я не понимал, как Федор мог додуматься до такого. Он ничего не помнил — сохранил только самые общие представления. И вдруг такое?! Хотя, в том, что он сказал, конкретики не было, — он делился со мной не своим личным опытом, он говорил в общем. Получалось, то, что он сказал, относилось к сохранившимся у него общим представлениям о мире, в котором мы живем. У меня возник естественный вопрос: как у него могли сформироваться подобные представления? Где он должен был жить, до того как потерял память, чтобы набраться такого? В Гималаях? На Тибете? Но там, вроде бы, исповедуют другие принципы — там все поведены на «карме». А то, что говорил Федор, с кармой никак не вязалось. Карма, насколько я знал, зиждется на постулате: умер — так умер. Никакого рая, никакого ада, никаких «возвращений» для улучшения баланса. Грехи приходится отрабатывать в следующем воплощении. А если не отработаешь да еще новых наделаешь, — умрешь и снова родишься, но уже баобабом. И так по нисходящей, пока не придешь в этот мир амебой или «инфузорией туфелькой», а то и вообще вирусом. Я настолько увлекся, что попытался представить себе вируса, стоящего перед проблемой: отработать прорву грехов начиная с того момента, когда он, вирус, еще не был вирусом, а был, ну скажем, нобелевским лауреатом. И я порадовался, что родился не на Тибете!

Федор так глубоко погрузился в свои мысли, что, похоже, забыл о моем присутствии. Бедняга! Я не хотел мешать — может быть, к нему память возвращалась? Ведь «вспомнил» же он, что на тот свет не так легко попасть, как кажется, — недостойных возвращают обратно, чтобы стали достойными. Всякую «шваль», вроде меня, туда не пускают, только приличных людей с солидными рекомендациями. Мы еще какое-то время провели в суровом молчании, наконец, Федор заговорил:

— Так ты думаешь, я тоже умер и меня тоже вернули обратно?

— Нет, я так не думаю. Я вообще об этих возвращениях понятия не имел, пока ты мне не сказал.

— Про это я сейчас и думал. Получается, что мы с тобой оба потеряли память, только ты не полностью, а лишь про то, как тебя заставили вернуться.

— Знаешь, Федор, для подобных выводов у нас оснований маловато. Так что давай пока ни о чем таком не думать. Подождем, пока к тебе память вернется.

— И к тебе.

— Хорошо, — согласился я. — Мы оба подождем. По крайней мере, к одному из нас память должна вернуться.

Я имел в виду Федора — моя память была при мне. Федор же, как я и надеялся, истолковал мои слова в более широком смысле и согласился подождать. На том мы и поладили.

Федор не собирался уходить, а я не решался его выставить. Мне не хотелось, чтобы он ушел с мыслями, которые я ему, не подумав, подкинул. Незачем ему ломать голову над тем, за какие грехи его на тот свет не пустили! Я пошутил, а он все воспринял серьезно, слишком серьезно. Надо было перевести разговор на другую тему, но я не мог придумать тему, которую можно было бы обсуждать с Федором. И потому спросил:

— Я слышал, ты евангелия прочитал? Ну как? Понравилось?

— Понравилось.

— Рассказал бы, о чем там написано, а то я давно читал, уже плохо помню, — разговаривать с ним мне не хотелось, да и чувствовал я себя не лучшим образом, так что пусть сам себя развлекает, а я помолчу.

Федор просить себя не заставил и начал рассказывать — поначалу без особого энтузиазма, но постепенно воодушевился.

Я не солгал, когда сказал, что плохо помнил евангелия, — текст я помнил плохо, но, в общем и целом, евангельский сюжет знал и мог соотносить свои познания с тем, что рассказывал Федор. Никаких несуразностей в его рассказе я не замечал — или моих познаний не хватало, или же Федор придерживался текста и не допускал его вольных интерпретаций. Так продолжалось до тех пор, пока он не подвел свой рассказ к событиям в Гефсиманском саду. И вот тут я обратил внимание, что характер повествования изменился: Федор уже не пересказывал прочитанную книгу — он воодушевился и говорил так, словно был очевидцем, если не участником, событий. В его рассказе появились детали, о которых мог знать только тот, кто непосредственно был там, в саду. Дальше — больше. Федор уже не рассказывал — он живописал картины, которые вставали перед ним. И этих картин, насколько я помнил, в евангелиях не было. У меня на лбу испарина выступила: Федор — очевидец последнего дня земной жизни Иисуса Христа?! А Федор, как ни в чем не бывало, продолжал, и его рассказ становился все более драматичным и захватывающим. Рассказчик не проявлял своего личного отношения к событиям, но весь был в том, о чем рассказывал. Я подумал, что он вряд ли видел меня, палату и то, что нас с ним окружало в этой палате. Федор видел то, о чем говорил. Но где и когда он мог это увидеть?! И как мог сохранить все это в памяти, которой у него не было?! А Федор, не подозревая о впечатлении, произведенном его рассказом, продолжал: описывал лица римских солдат, их обмундирование, описывал иудеев, толпившихся перед Пилатом, и самого Пилата…

Мне в течение всего нашего разговора было нехорошо — «поплохело» еще до прихода Федора, — но тут стало по-настоящему плохо, и боль накатилась так стремительно, что я не успел выставить Федора из палаты и потерял сознание при нем.

Когда я открыл глаза, Федора рядом со мной уже не было. Зато был Олег:

— Как себя чувствуешь?

— Привет, — поздоровался и я с ним.

— Что он здесь делал?

Я понял, что речь шла о Федоре:

— Рассказывал.

— Что?

— Скажу — не поверишь.

— Ты скажи, а там посмотрим. Это его «рассказ» тебя до обморока довел?

— Думаю, да. Хотя, не знаю… У меня этих обмороков уже столько было!

— Этот посерьезнее предыдущих — продолжительнее и с солидной паузой.

— Какой еще паузой? Ты о чем? Если можешь, объясни человеческим языком, чтобы я понял.

— Время между двумя сокращениями сердца называется интервалом, у тебя сегодня интервал составил семь секунд — а это уже не интервал, а пауза. Понятным языком объясняю?

Я кивнул — вполне.

— Так что тебе такое рассказывали, что у тебя в прямом смысле сердце замерло? — Олег вернулся к прежней теме.

— Он рассказывал об Иисусе Христе.

— И тебя это так потрясло?!

— Он рассказывал о Его аресте так, словно присутствовал при этом. В евангелиях он об этом прочитать не мог — в евангелиях этого нет, ручаюсь. Он даже детали описывал! И так, словно видел их. Олег, для меня не составляет труда определить, говорит свидетель с чужих слов или является очевидцем. Я как профессионал заявляю: рассказ Федора — это рассказ очевидца.

— Ну и что? Фильм посмотрел.

— У него амнезия! Все, что помнил, — забыл, а в больнице он фильмов не видел.

Олег присвистнул:

— Рассказ очевидца! Ты уверен, что в евангелиях он это прочитать не мог?

— Уверен. Да и говорил он так, словно это все стояло у него перед глазами. Ты бы слышал!

— Впечатляло?

— Еще как! Особенно из уст Федора. Человек, потерявший память, описывает в подробностях арест и казнь Иисуса Христа! И сообщает вещи, о которых молчат евангелия!

— Спокойно, Игорь, спокойно! Дыши ровно.

— Я спокоен. Но когда я его слушал… Я думал, у меня крыша едет!

— Ты все правильно думал.

— То есть?

— Кое-кто в этом не сомневается.

— Кто?

— Твой отец, например, а также врач кардиолог, который тебя ведет. Я ведь только твоими переломами занимаюсь, а в сердечных делах я не спец. Они считают, что у тебя нервы не в порядке. Нервы не в порядке — это я мягко выражаюсь. Они выражаются жестче. И хотят, чтобы с тобой пообщался психиатр.

— Чем мне это грозит?

— Объявят временно недееспособным. И решения за тебя будут принимать твои ближайшие родственники. Знаешь, чем тебе это грозит?

— Знаю. Отец утром сказал. Но объявить меня недееспособным может только суд. Без решения суда у них ничего не получится.

— Этих тонкостей я не знаю. Мне только известно, что завтра они собираются произвести освидетельствование.

— Понятно. Это они могут.

— Кардиологи считают, что остановка сердца вызвана не эмоциональным перенапряжением, как ты утверждаешь, а аритмией. Аритмия у тебя наблюдается, и весьма значительная.

— Но это последствия, они пройдут…

— Существует мнение, что твоя аритмия — не следствие, а причина остановки сердца. И носит она необратимый характер — терапевтические методы оказались неэффективными. Психотропные препараты также не возымели действия. В таком случае возможно только одно лечение — электрокардиостимулятор, это аксиома. Но может оказаться, что ты прав — в пользу этого имеется один аргумент, только один, но весомый: аритмия у тебя недавно и возникла внезапно при, в общем-то, здоровом сердце. Однако прав ты или нет, показать может только время. Увы, теперешнее твое состояние не очень-то позволяет полагаться на время. Короче говоря, психиатры совокупно с твоим лечащим кардиологом должны определить, насколько здраво ты оцениваешь свое состояние. Если окажется, что твоя оценка адекватная, — принимать решения будешь ты. Если они сочтут, что ты не способен на объективную оценку, — они составят заключение о твоей недееспособности. Так что смотри в оба. Хоть я и не разделяю твоего оптимизма, но умственно неполноценным тебя не считаю.

— Спасибо.

— Они должны были заняться тобой сегодня, но мне удалось переиграть. Тебе это сейчас ни к чему, пусть ждут до завтра. Но завтра они заявятся с утра. В десять. Так что отдохни, соберись с мыслями. И не волнуйся. Нервничать тебе категорически противопоказано — иначе спровоцируешь приступ, как сегодня, и освидетельствование может не понадобиться. Помни об этом. Перенос освидетельствования я мотивировал тем, что в данный момент ты пребываешь под воздействием седативных препаратов и не можешь предстать пред их ясные очи. Препараты, якобы, введены из-за болей в ноге.

— Олег, а препараты, которые мне вводят, могут влиять на адекватность моего восприятия?

— В общем, нет, но я не знаю, как эксперты на это посмотрят.

— А если сегодня ничего такого мне не вводить — ни обезболивающего, ничего? Можно будет завтра утром считать, что я не нахожусь под воздействием каких либо медикаментов?

— Да, если сегодня не давать тебе ни обезболивающих, ни снотворных препаратов — ничего такого, — завтра ни у кого не будет оснований заявить, что ты находишься под медикаментозным воздействием. Но это невозможно — не вводить обезболивающее. Ты не заснешь, а тебе надо выспаться — если не ради экспертизы, то из-за сердца. Тебе нужен отдых. Да и сильную боль тебе тоже незачем терпеть.

— Ничего, потерплю. Сможешь сделать так, чтобы до экспертизы мне ничего «сомнительного» не вводили? После можно. Им нужен повод, чтобы признать, что я не могу объективно мыслить, — так я им его не дам.

— Хорошо, распоряжусь. Но ты не представляешь, о чем просишь. Ночь у тебя будет не только бессонная, но и «веселая». Все озабочены твоим сердцем, но у тебя еще и переломы. А правая нога… Одним словом, я тебе не советую. Если не ввести обезболивающее, нога даст о себе знать. И мало тебе не покажется — я не пугаю.

— Верю, но у меня нет выхода. Сделай, прошу!

— Хорошо. Введут только легкое обезболивающее. Абсолютно безобидное — анальгетик. Оно боль не снимет, но какое-то облегчение принесет.

— А оно…

— Анальгин не лишает человека способности здраво мыслить.

— Тогда хорошо. Спасибо. Олег, знаешь, пожалуй, будет лучше, если мой отказ от обезболивающего, снотворного и тому подобного будет официально оформлен — изложен письменно и заверен администрацией больницы.

— Ты что, вообще хочешь отказаться?!

— Нет, но я же не могу требовать отмены только на сутки! Я откажусь вообще, а потом «передумаю»!

— Не ведаешь, что творишь! Ты передумаешь еще сегодня ночью! Уверяю тебя.

— До экспертизы продержусь.

— Ну смотри, не говори потом, что тебя не предупреждали. Олег принес ручку, бумагу, и я, в его присутствии и в присутствии медсестры, изложил письменно свое требование и подписался под ним, указав дату и время. Они ознакомились и тоже подписали. Потом Олег пошел и оформил документ. Мое требование вступило в силу.

— Успеха тебе, — сказал он, когда с формальностями было покончено. — Я еще загляну. Держись.

— Спасибо.


***


От отца я такого не ожидал. Он, конечно, желал мне добра. Ничего себе «добро»! Признать недееспособным! Да после этого мне не то что адвокатом — дворником не работать! Но возмущаться бесполезно — этим делу не поможешь. Дорого мне обошлись «зайчики», «любовь» к высоковольтным линиям и «постыдная тайна»! Нашел с кем шутить!

Снова заглянул Олег, как и обещал:

— Решил кое-что тебе сказать, это важно.

Я приготовился к новым неприятностям. И не ошибся.

— Тут вот какое дело. Ты ночью спать не будешь — я подумал и решил подкинуть тебе информацию к размышлению, чтобы ты не скучал. Раньше не говорил, не хотел нагружать. Но тебе следует знать то, что знает твой отец, знает кардиолог и что будут знать психиатры.

— Что именно?

— Нога у тебя не срастается — из-за плохой регенерации тканей. А регенерация плохая из-за недостаточного кровообращения, а оно недостаточное из-за низкого сердечного ритма. Боли в сердце по этой же причине, и обмороки тоже — недостаточность кровообращения, дефицит кислорода. Механизм, который заставляет сердце сокращаться, — проводящая система, — дает серьезные сбои, и сердце не справляется со своими функциями, не может прокачать нужный объем крови.

— И что от меня требуется? Качать вручную?

— Нет. От тебя требуется серьезно подумать о кардиостимуляторе. Без него обмороки не прекратятся. И боли в сердце, и головокружения, и слабость. И нога еще долго не срастется….

— Не буду я о нем думать! А с ногой подожду, время терпит — у меня вся жизнь впереди. Один раз срослась — срастется еще раз. Не нужно было ее по второму разу ломать! Конечно, не своя нога, не жалко.

— А ты хотел бы всю жизнь на костылях ходить?

— Лучше на костылях, чем со стимулятором.

— Боюсь, тебе от него не уйти. От костылей тоже. Если в ближайшее время кровообращение не восстановится…

— Что тогда?

— Об этом пока не будем — завтра у тебя трудный день, а впереди — трудная ночь.

— А я считал тебя другом.

— Я тебе друг — потому и сказал все начистоту. Теперь ты все знаешь — решай. А я по-прежнему на твоей стороне и искренне надеюсь, что завтра тебя не признают идиотом и что ты им не окажешься и сам согласишься на операцию. Ну, отдыхай, если сможешь. А если не сможешь — позовешь медсестру, она…

— Не позову. Спокойной ночи.

— И тебе спокойной ночи, — Олег не удержался и хмыкнул, я тоже.

— Смешно, доктор?

— Ты сам этого захотел. Но я искренне желаю тебе спокойной ночи: когда у больного ночь спокойная, тогда и врачу…

— Ты хочешь сказать, когда доктор сыт — и больному легче?

— Точно! Именно это. Пойду поужинаю — может, тебе по легчает!

И доктор направился ужинать, но я его задержал:

— Постой, я все забываю спросить: что это за палата и почему медсестры другие, из прежних я ни одной не вижу.

— Ты в реанимации. Есть еще вопросы?

— Есть, один. Это правда, что Федора завтра выписывают?

— Выписывают?! Нет, его не выписывают. Куда его выписать?! Он же не помнит ни своей фамилии, ни адреса. Откуда у тебя такая информация?

— Слышал, — ответил я уклончиво. Я не мог сказать, что знаю от Натали, — мне не хотелось, чтобы Олег знал об особом внимании, которое Натали уделяет Федору. Он мог это неправильно истолковать, а мне не хотелось бросать тень на Натали.

— Колись! Твоя невеста, Наташа, сказала?

— Да.

Естественно, а кто же еще? У Натали нет секретов от жениха.

— Не знаю, известно ли тебе, что она просила, чтобы этого вашего Федора выписали под ее ответственность? Но ей отказали — так эти дела не делаются. Необходима официально оформленная опека. Тогда она поинтересовалась, можешь ли ты быть его опекуном. Ей, разумеется, ответили, что в настоящее время об этом не может быть и речи — ты в реанимации. Какое опекунство?! Так что Федор еще побудет у нас пару недель.

— А потом?

— Там видно будет. Ну все, отдыхай.

Он вышел, а я в очередной раз подумал о том, какой у меня вы дался «стремный» денек: начался с визита отца и Марины — и понеслось! И они еще утверждают, что у меня больное сердце?! Да на мне пахать можно! (Не сей момент, конечно, чуть позже, когда кости срастутся!) Пусть бы кто попробовал, лежа в реанимации, вести такую напряженную «светскую» жизнь! А я бы посмотрел!

Настроение немного улучшилось и самочувствие тоже. Олег, безусловно, сообщил неприятные вещи, но мою уверенность в благополучном исходе не поколебал. Все обойдется, главное — верить в это и не падать духом. Олег, похоже, и сам не очень уверен в том, что все так плохо, как он говорил. Не скрыл ведь, что имеется один аргумент в мою пользу. Один, но весомый. На него и будем опираться…

— К тебе можно?

В приоткрытую дверь осторожно заглядывала Натали.

— Ты ведь знаешь: тебе всегда можно!

— Я была не права, — начала Натали едва ли не с порога. —

Извини, забываю, что ты болен.

— Ну и хорошо, что забываешь. Я тоже обо всем забываю, когда тебя вижу.

Я был рад Натали, особенно в свете только что полученной информации: Федор остается в больнице! Я на радостях даже забыл о том, что касалось непосредственно меня, — так меня вдохновили и обнадежили слова Олега. Я не думал и не гадал, что все само собой разрешится и таким замечательным образом. Мне не терпелось выяснить, знает ли Натали, что Федора продержат в больнице еще пару недель. Должна, по идее, знать, если больница отказалась выдать его ей. Но я не торопился спрашивать — еще успею.

Натали подошла ко мне, присела рядом, взяла за руку:

— Мне сказали, у тебя сегодня был обморок…

— Да, отключился ненадолго. Пустяки.

— Это не пустяки — у тебя нервы не в порядке. Я не думала, что ты так расстроишься…

— Без тебя я всегда «расстраиваюсь». И только ты можешь снова меня «настроить»!

— Не хитри! Ты говорил, что без меня томишься, а не расстраиваешься. Расстраиваешься ты со мной.

— Этого я тебе не говорил! Не обманывай!

— Тебе лучше?

— О, это платная информация! Что мне будет, если скажу?

— А что ты хочешь?

— Огласить весь список?

— Нет, первый пункт.

— Поцелуй меня.

— А что мне будет, если поцелую?

— А что ты хочешь?

Мы рассмеялись — вместо поцелуя. Я видел, что Натали хотела что-то сказать и не решалась. Видимо, не знала, можно со мной сегодня говорить о «серьезных материях» или лучше повременить, пока оклемаюсь. «Можно, Натали, можно, — подбадривал я ее мысленно. — Тебе все можно — никаких ограничений, только будь со мной и не рвись к Федору». Но Натали не могла заглянуть в мои мысли и потому медлила. Наконец решилась:

— Федора отказались выписать. Ничего не говори, я знаю, что ты скажешь, — предупредила она меня.

— Хорошо, ничего не скажу. Ты не огорчайся. Главное, он жив

здоров, — я сказал и с опозданием подумал, что нарываюсь.

— Не пользуйся своим положением больного.

— Ни в коем случае! Никаких привилегий. Я просто хотел тебя успокоить, ведь ничего страшного не произошло. Не выписали сейчас — выпишут потом.

— Но мне надо, чтобы его выписали сейчас. Понимаешь? Я не хочу ждать.

— Да в чем, собственно, дело и почему ты не хочешь подождать? Я чего-то не знаю или не понимаю?

— Ты много не знаешь, а еще больше не понимаешь.

— Расскажи — буду знать и даже постараюсь понять.

— Тебя это не касается.

— А кого касается? Федора?

— Да, его.

— Натали, что происходит?

— Ничего не происходит. Я не вмешивалась в твою адвокатскую практику, не вмешивайся и ты в мою.

— А какого рода практикой ты занимаешься? Куда мне не следует вмешиваться?

— Тебе не следует вмешиваться в мою работу психолога. Тем более что ты сам наотрез отказался принимать в ней участие. Помнишь?

— Ты имеешь в виду свой эксперимент с моделью и Федором?

— Да, можно и так сказать.

— Но зачем нужно срочно забирать Федора из больницы?

— Я хочу довести до логического завершения то, что задумала. Здесь, в больнице, у меня нет возможности сделать это. А если Федора переведут в психиатрическую клинику, тогда вообще всему конец. Теперь понимаешь?

— Натали, что еще ты задумала?

— Ничего особенного. Просто Федор — уникальный случай. И я не хочу его упускать. Остальное тебя не касается — это представляет интерес исключительно для специалистов. От тебя я жду только практической помощи — с жильем для Федора и так далее.

— А чем Федор так заинтересовал тебя — будущего специалиста по дошкольной психологии? Он вроде бы не ребенок.

— Он не ребенок, он — чистый лист.

— Вынужден поставить тебя в известность, что Федор — не чистый лист. Как сегодня выяснилось, под текстом, который на этот «лист» нанесла ты, имеется еще один — тот, который был написан раньше. И этот текст начинает проступать, хотя казался основательно затертым. И у меня возникли серьезные опасения, что он не просто проявляется отдельными сохранившимися фрагментами — он смешивается с тем, что написано тобой. Из двух текстов рождается третий — нечто неожиданное и странное. Ты этого не замечала?

— Ты говоришь загадками. Яснее выражаться не можешь?

— Могу, — и я рассказал Натали о нашем с Федором сегодняшнем разговоре.

Натали выслушала, но отнеслась к услышанному спокойно:

— Никакие это не воспоминания. Прочитал где то.

— Где он мог прочитать? Ты ему давала какие-нибудь книги?

— Нет, только Библию. И он вполне мог прочитать об этом в ней.

— В евангелиях этого нет.

— Ну, Библия большая, нет в евангелиях — могло быть в другом месте. Федор и прочитал.

— Если бы это было в Библии, оно легло бы в основу христианства. А в христианстве этого нет.

— Откуда ты знаешь? Ты что, христианин?

— Натали, — простонал я. — Не обязательно быть христианином, чтобы знать: христианство не допускает хождений на тот свет и обратно.

— Но католики, я слышала, добрым делам придают огромное значение. В средние века даже индульгенциями торговали.

— Индульгенции — это не Библия и, тем более, не Новый Завет. Индульгенции — это бизнес. И, как я понимаю, незаконный. Просто не хватало денег на строительство собора святого Петра в Ватикане — вот и придумали индульгенции, чтобы подсобрать деньжат.

— Откуда ты знаешь?

— Какая разница? Это к делу не относится. Откуда у Федора подобные мысли? Вот что хотелось бы знать.

— Может быть, он сам додумался?

— Вряд ли. Сам он до этого додуматься не мог. Это у него в памяти — в готовом виде, думать не надо.

— Почему ты в этом уверен?

— Потому что Федор не может мыслить абстрактными категориями и неспособен делать обобщения. Ему для этого много недостает. Главным образом, отвлеченных понятий, которыми он мог бы оперировать. А также представлений, выходящих за пределы его больничного житья-бытья. Разве ты, общаясь с ним, этого не заметила? Кроме того, он сказал, что всегда это знал. Пони маешь, всегда. Но это не все. Где он видел то, что пересказал мне как евангельский текст? И он не отделил одно от другого — то, что прочитал в евангелиях, от того, что знал до прочтения. Сейчас это для него — единое целое. Правда, я допускаю, что он мог посмотреть фильм по телевизору, уже здесь, в больнице.

— Федор телевизор не смотрел.

— Ты в этом уверена?

— Он бы мне сказал.

— Уточни на всякий случай. Уточнишь?

Натали кивнула:

— Хорошо, сделаю и еще сегодня доложу тебе.

— Вот и отлично!

— А в каком фильме он мог увидеть то, что рассказал тебе?

— Откуда мне знать?! Я видел только «Евангелие от Матфея» Паоло Пазолини. Но это не тот фильм: Федор, если и видел, то что-то другое.

Натали ушла выяснять, а я с Федора переключился на завтрашний «психоз» — не к месту вспомнил, как отец, уходя, несколько раз повторил, что желает мне только добра. Я верил, что так и есть, и понял бы его, если бы он, не считаясь с моим мнением, настоял на операции, — исключительно желая мне добра. Он мог дождаться, когда у меня случится очередной приступ, и под шумок санкционировать операцию. Со стороны своих коллег он не встретил бы возражений, и моим мнением никто не стал бы интересоваться. Как и моим письменным согласием — хватило бы согласия отца. Я очнулся бы уже с кардиостимулятором и мог возмущаться, сколько душе угодно, но только возмущаться — в суд на отца я подавать бы не стал. Отношения между нами, понятное дело, испортились бы, но они все равно испортятся, если завтра меня признают недееспособным. Если он хотел настоять на своем, ему следовало поступить именно так, а не унижать меня этой, с позволения сказать, экспертизой и не ставить на одну доску с Федором. Я не мог допустить мысли, что он в самом деле сомневался в моей вменяемости. Он знал, что я в своем уме. И я это знал. Тогда откуда у него уверенность, что врачи признают меня помешанным? Пусть даже не совсем помешанным, а только временно свихнувшимся?

Возвратилась Натали:

— Федор телевизор не смотрел. Здесь имеется также видик, но, повторяю, Федор перед телевизором не сидел и на экран не смотрел. Так что ни фильмов, ни передач он не видел. Абсолютно точно.

— Значит, это его воспоминания. Но откуда они у него? В наших широтах такие взгляды не культивируются. Где он мог этого набраться?

— Мало ли где! Что мы о нем знаем? Возможно, он какое-то время провел на Тибете или же был адептом какого-то эзотерического учения. Может быть, он даже гуру или великий магистр — все может быть! Подумай только, если у него сохранились обрывки таких воспоминаний, какими же исключительными знаниями он обладал! И, по сути, обладает, но не может до них добраться. Тем не менее, они, эти знания, даже будучи недоступными на сознательном уровне, подсознательно влияют на его личность и одухотворяют ее. Я всегда утверждала, что Федор — носитель особой духовной культуры.

— Натали, никакими эксклюзивными знаниями Федор не обладает. И до своей амнезии он не только не был высокодуховной личностью, но вообще к духовности никаким боком не прислонялся. И к культуре тоже. Ему это было чуждо. Мне так кажется.

— Почему?

— Я конечно, не психолог, но думать позволительно не только психологам — простым смертным, вроде меня, это тоже не возбраняется. И я немного подумал. Ты спрашиваешь, почему Федор не был тем, за кого ты его только что пыталась выдать? Потому что все, что было для него хоть сколько-нибудь значимым, он забыл. А помнит только то, что для него лично не имело никакого значения. Я полагаю, что причина амнезии — какое-то сильное нервное потрясение. В результате Федор забыл себя как личность, а также все, что имело отношение к его личности. Все, к чему он не был безразличен, все, что находило с его стороны отклик — положительный или отрицательный. А то, к чему он относился индифферентно, осталось, — именно потому, что на эту информацию он никак не реагировал, эмоционально на нее не откликался, и она не имела к нему отношения. Поэтому она и уцелела. Она хранилась у него на задворках памяти, а задворки от амнезии не пострадали — она их не коснулась, потому что там ничего личного не было. Там хранилась информация, не имевшая отношения к личности, которая эту информацию хранила. Думаю, на этих задворках много чего можно найти, если порыться. Это должна быть, судя по всему, настоящая свалка.

— Как ты можешь! Прекрати или я уйду! Не желаю это слушать.

— Подожди, осталось самое интересное — насчет его духовности. Его воспоминания о посмертном бытие — это, по-любому, хлам. А вот его воспоминания о Христе… Натали, они ведь хранились там же. На задворках, то есть на периферии. Федор, конечно же, не мог, живя в наше время, ничего не слышать о Христе. Такое просто немыслимо! Он слышал. И как реагировал? Никак. Это его не интересовало и оседало на задворках его памяти.

— Ну и что? Кстати, а где у тебя хранятся представления о Боге?

— Скорее всего, там же, где и у Федора, — на периферии сознания, потому что этот вопрос оставляет меня равнодушным. И если бы со мной случилось то же, что с Федором, представления о Боге у меня сохранились бы, как и у него. Возможно, у меня они были бы более развернутыми. Но и только. Бог для меня — абстрактное понятие. Я не видел Его и не знаю…

Я сказал и осекся, вспомнив ту ночь, когда ощутил чье то не зримое присутствие.

— Почему ты замолчал? Забыл, что хотел сказать?

— Нет, не забыл, просто, подумал… Видишь ли, я не очень духовный человек, но представления о Христе, полагаю, моя память хранит не на задворках. И знаешь, почему я так думаю? Потому что Христос для меня отнюдь не абстрактное понятие — в абстрактное понятие нельзя вбить гвоздь, нельзя распять на кресте. И когда я читаю о Нем, или слышу, я внутренне откликаюсь на это. Я Его принимаю, потому что не могу отвергнуть. Это все равно что отвергнуть себя. Ты хотела бы жить в мире, не знающем Христа? Или в мире, для которого Христос просто не возможен? А «мир», в котором обретался наш Федор, Христа не знает. Сама посуди: все важное и значимое Федор забыл. Он ничего не помнит о себе, не помнит, как ногу сломал, но как бичевали Христа — помнит. Даже плеть помнит!

— Далась тебе эта плеть!

— Дело не в плети, а в том, почему Федор о ней помнит. Понимаешь? Потому что ни сама плеть, ни Иисус к нему отношения не имели: он смотрел, видел, запоминал — без личной оценки увиденного, и это сохранилось в его памяти как…

Я не договорил. Речь как-то сама оборвалась: мои слова вдруг показались мне пустыми, как орехи без ядра. Я помолчал и продолжил уже в другом тоне, спокойном и нейтральном:

— В общем, ни духовные, ни морально этические проблемы нашего Федора не волновали. И сейчас не волнуют. Он очень детально рассказывал, КАК Иисуса Христа избивали, словно присутствовал при этом и все видел. Я уже не сомневаюсь, где он это видел, — в кино, еще до амнезии. Он не задавался вопросами, над кем издеваются, кто и почему. Его заинтересовало другое: КАК это делали — то есть «техника исполнения». Так что о высокой духовности и нравственности говорить не приходится. И, кстати, о посмертном бытие он также узнал из кинематографа, и эта проблема его тоже не волновала, иначе бы амнезия стерла эти воспоминания. Он, как и большинство из нас, не задумывался, зачем пришел в этот мир и что, рано или поздно, должен из него уйти. Похоже, наш Федор, если и не был аморальной личностью, моральной тоже не был. Мораль и Федор существовали параллельно и никак не соприкасались.

— Прекрати, Игорь! То, что ты сказал о Федоре, жестоко и не справедливо. Что ты понимаешь?! Федор — не такой, как ты, не такой, как я. Он отличается от нас чистотой и непосредственностью восприятия. У него естественное отношение к жизни.

И я, в отличие от тебя, это понимаю. И принимаю Федора таким, как есть.

— Вот это новость! А кто моделирует из него «идеальную личность»? Кто подгоняет эту личность под модель «идеального мира»?

— У меня были такие намерения, но я очень скоро от них отказалась. У Феллини в каком то фильме, кажется, в «Восемь с половиной», один из героев, цитируя Мериме, говорит о чистом листе. Смысл такой: чистый лист сам по себе совершеннее написанного на нем посредственного текста. И я поняла: не стоит бездарными идеями портить прекрасный чистый лист.

— Значит, ты уже не ваяешь из Федора идеал?

— Зачем? Он сам по себе идеален — как чистый лист. И он совершеннее многих «посредственных текстов».

— Не стану уточнять, кто у тебя «посредственный текст», и так понятно, но ты меня потрясла. Какие новости! Почему ты только сейчас говоришь об этом? Слушала меня — и молчала!

— Я слушала тебя, потому что мне было интересно. А информировать тебя я не обязана: ты сам отказался от участия в эксперименте. Так что не взыщи. И потом, я не слушала тебя, а полемизировала с тобой, потому что с твоими доводами я согласиться не могу. Зато я на все сто согласна с Федором. Ты говорил о его отношении к жизни, к морали, к религии… А у него нет никакого отношения — он его после амнезии еще не выработал, потому что оно ему без надобности. Он просто живет. Живет — и радуется. И это правильно. Так и надо жить — не задумываясь. Надо принимать жизнь и все, что она дарит.

— Он не задумывается, зато ты задумываешься: где ему жить, на какие средства… Ты «задумалась» даже о домработнице для него. Так зачем же ему задумываться?!

— Да, я задумалась, потому что я уже не могу жить так непосредственно, как он. Я не могу абстрагироваться от этих проблем. А он о них не думает, потому что они для него не существуют.

— Если бы за меня кто-нибудь решал мои проблемы, я бы тоже над ними не задумывался! — Тут я «задумался»: отец именно это и собирается сделать — решить за меня одну из моих проблем! Я быстро исправился: — Нет, здесь я не прав. Я не хочу, чтобы кто-то думал за меня. Я задумываюсь о жизни — и мне это нравится. И Федор тоже начнет думать, как только ты перестанешь делать это за него.

— Я делаю это не за него, а для него. А Федор задумывается над жизнью, не сомневайся, но не так, как ты или я. Для него жизнь — это не деньги и не то, что за них можно купить. Он не думает, где их взять и на что истратить. Для него жить — это значит быть. И он наслаждается своим бытием. Он наслаждается тем, что он существует. И этого ему достаточно для счастья.

— Ну если достаточно — тогда другое дело. Надо было так сразу и сказать. Значит, моя квартира ему уже не нужна?

— Вот видишь, ты сразу вспомнил о квартире! О своей квартире, — Натали сделала ударение на слове «своей». — Ты не можешь просто жить и радоваться этому. Для тебя слово «жизнь» ассоциируется со словами: квартира, деньги, работа… Продолжать можно до бесконечности. А для Федора жизнь — это ощущение, что он, Федор, есть. Для него жить — это ощущать себя живым.

— А еще сытым, одетым, обутым, с крышей над головой и деньгами в кармане — и не задумываться, откуда все это!

— Не издевайся, это для тебя важно, а не для него. Да, он над всем этим не задумывается, потому что все, что ты перечислил, и еще многое другое он воспринимает как естественную атрибутику бытия.

— Как что?!

— Как естественную атрибутику бытия. Если все это необходимо для жизни, следовательно, все это должно в жизни присутствовать. Жизнь должна содержать в себе и предлагать нам все, что необходимо для нашего существования. Федор понимает это так. И я с ним полностью согласна.

— И он сумел все это так четко сформулировать и тебе изложить? Да куда ему с его бескрылой фантазией! Впрочем, это не важно, Натали, важно другое: жизнь не предлагает! В противном случае я был бы безработным.

— Не предлагает, потому что у нас неправильное отношение к жизни. Мы начинаем с того, что задумываемся о ней — и жизнь, в ответ, начинает предлагать нам одну проблему за другой. Чтобы нам было о чем подумать! А если бы мы просто жили и ни о чем не думали — проблем бы не возникало. Мы бы просто были, существовали — и все.

— Натали, когда философствуешь ты, Мор9 и Кампанелла[10] отдыхают!

— Причем тут они?

— В том то и дело, что даже они тут ни при чем! Значит, теперь у тебя новая идея: не удалось сделать из Федора идеального человека, решила превратить его в селекционное растение? Я правильно понимаю?

— Ты понимаешь неправильно. Я ни во что не собираюсь его превращать. Федор живет так, как живет, — по-другому он жить не может. Он не виноват, что оказался в нашем изуродованном мире!

— Погоди! Этот мир не только наш, но и его тоже.

— Нет, не его. Он не знает ни этого мира, ни этой жизни. Он не имеет об этом ни малейшего представления. Он даже не подозревает, с чем ему придется столкнуться!

— И с чем же?

— С тем, что ему не дадут куска хлеба, если он не заплатит. Вот с чем!

— Кусок хлеба, пожалуй, дадут…

— Не издевайся. Федор даже не подозревает, что за все надо платить. В его мире не так.

— В каком таком «его мире»? Где он, его мир?

— В Федоре! В нем самом. Где ж еще?! Федор не подозревает, что ему негде будет жить, как только ты выйдешь из больницы. Что ему нечего будет есть — у него нет денег. И никто ему их не даст. Никто ничего ему не даст! И его мир поколеблется…

— Так мне что, из больницы не выходить?! А может, разумнее будет напомнить Федору, раз уж он забыл, что молодой и здоровый мужчина должен заработать себе на жизнь, а не надеяться, что ему все дадут? Тогда и мир не поколеблется.

— Вот-вот! Заработать право на жизнь!

— Не право — средства. Право он имеет.

(9 Томас Мор (1478—1535) — английский мыслитель гуманист, один из основоположников утопического социализма; главное произведение — «Утопия».

10 Томазо Кампанелла (1568—1639) — итальянский философ, монах, один из главных представителей раннего утопического коммунизма, автор романа «Город солнца».)

— В нашем мире право на жизнь и средства на жизнь — это синонимы. Нет средств — и жить не имеешь права.

— Натали, ты в самом деле так думаешь?

— Да, думаю. Мы все заняты только собой. А как же те, кто рядом?! Мы о них думаем?

Непоследовательность в суждениях — «конек» Натали, и она им очень умело пользуется, а главное, очень нахально — глядя в глаза собеседнику.

— Но ты же сама сказала, что надо жить, не задумываясь! — я решил, что поймал Натали на ею же созданной антиномии[11], но не тут то было.

— Правильно, сказала. Но ведь мы так не живем — мы не можем не задумываться, нас к этому приучили. Но если мы настолько изуродованы, что не можем жить естественной жизнью, так почему бы нам не позаботиться о тех, кто сохранил в себе эту способность? Возможно, они — генофонд человечества. Почему бы, например, тебе не осознать свою ответственность за судьбу человека, не испорченного цивилизацией, и не уберечь его от ее разрушительного воздействия? Тем более что такой человек у тебя перед глазами!

— Этот человек — ты? Никого другого у меня перед глазами нет.

— Не я, Федор. Почему бы тебе, если ты не можешь жить так, как живет он, не помочь ему?

— А почему бы не помочь ему жить так, как живу я и все прогрессивное человечество?

— Потому что он не может жить так, как живешь ты и твое человечество. Ему такая жизнь и в кошмарном сне не снилась.

(11 Антиномия — противоречие между двумя утверждениями, каждое из которых в равной мере логически доказуемо в данной системе.)

— Натали, ты не обращала внимания, в какие дебри нас всякий раз заводит разговор о Федоре? У меня возникает ощущение, что на самом деле мы говорим не о нем, а пытаемся в чем-то убедить друг друга, но не можем сообразить, в чем именно. Я предпринял робкую попытку воссоздать образ Федора в прошлом — ты сразу же противопоставила свое видение этого образа в настоящем. И оказалось, что твое видение претерпело очередную метаморфозу. Кем только он у тебя не был! Был святым, был идеалом, гуру, духовным наставником, великим магистром, генофондом человечества… Я предлагаю покончить с этим. Давай о Федоре больше не говорить. В этом вопросе мы не придем к консенсусу, потому что для меня Федор был и остается всего лишь парнем с амнезией. Согласна?

— У меня есть выбор?

— Выбор всегда есть. И ты свободна в своем выборе.

— Но ведь ты не оставляешь мне выбора! Какой может быть выбор, если ты сказал, что не желаешь впредь говорить о Федоре!

— Не желаю. И это мой выбор. У меня ведь тоже есть свобода выбора. Но это никак не влияет на твое отношение к Федору. Давай только не будем говорить о нем. Никогда.

Это маразм: с любимой девушкой говорить о постороннем мужчине, к которому эта девушка питает повышенный интерес! Все, довольно! Я больной человек: Олег сказал, у меня сердце бьется с интервалом в семь минут! Или секунд? Наверное, все-таки секунд: после пятиминутного «интервала» погибает головной мозг. А у меня с мозгами пока все вроде бы в порядке, по крайней мере, они у меня, хоть и со скрипом, но работают. Значит, не семь минут, а семь секунд. Впрочем, какая разница — минуты или секунды? Сейчас не об этом думать надо, а срочно переключаться на другую «волну», пока Натали не добралась до Канта[12] с его «автономией воли» и «категорическим императивом»[13]. И я переключился:

— Натали, ты сменила помаду? Тебе же не нравились яркие цвета.

— Раньше не нравились, теперь нравятся. Нельзя всю жизнь отдавать предпочтение одному цвету. Он надоедает, хочется чего-то другого, хочется новизны, перемен. Тебе не нравится моя новая помада?

— Нравится, даже очень. Тебе идет.

(12 Иммануил Кант (1724—1804) — немецкий философ идеалист, зачинатель классической немецкой философии.

13 Термин, введенный И. Кантом для обозначения безусловного по веления морального сознания следовать в поведении закону: «Посту пай так, чтобы максимы (правила), которыми руководствуется твоя воля, могли стать принципами всеобщего законодательства» (то есть всеми были признаны нравственными).

Натали засобиралась уходить. Непонятно было, зачем она пришла — сказать, что Федора не выписывают? Вряд ли. Но и не ради того, чтобы меня увидеть. Скорее всего, заморочил я ей голову, и она забыла о цели своего визита.

— Ну, мне, пожалуй, пора. Тебе ничего не нужно?

Не на ту волну я переключился — у Натали сразу же пропал интерес к общению со мной. А я вроде бы ничего крамольного и не сказал — похвалил ее новую помаду. И все.

— Так тебе ничего не нужно? — Натали ждала ответа, и я попросил:

— Пожалуйста, не забудь посмотреть в интернете фразу, о которой я говорил. Помнишь?

— Посмотрю, но ты обещал объяснить, что это за фраза и откуда она взялась.

— Приснилась.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Натали уже была на ногах, но после моих слов снова села, и я, довольный, что она передумала уходить, с превеликой радостью рассказал ей о своем сне и об ощущении присутствия в палате кого то, кого я не видел, но кто был со мной в ту ночь:

— Я даже огляделся по сторонам — никого, а чувство такое, будто это незримое присутствие везде. Словно сам воздух им наполнен. Я даже в себе его ощущал.

— А потом последовала остановка сердца?

— Не сразу.

— И ты думаешь, ты ощутил присутствие…

Натали сделала паузу и выжидающе смотрела на меня, словно не решалась озвучить свою мысль до конца и надеялась, что за нее это сделаю я. Но я даже не догадывался, что она имела в виду:

— Договаривай.

— Ты полагаешь, что почувствовал присутствие смерти?

Я опешил: сначала Федор с его заморочками, теперь Натали.

И я хорош, нашел чем делиться! Держал бы свои переживания при себе и не болтал с психологом о том, чего нет в учебниках по психологии!

— Не знаю, чье присутствие я ощутил, но только не смерти. Я о смерти не думал, я думал о том, что было «в начале». Сейчас не знаю, а во сне знал, о каком начале идет речь. Кстати, поручиться не могу, но мне кажется, что сон касался судебного разбирательства: вроде бы я должен выступать на процессе как адвокат, а я не мог выстроить линию защиты, потому что не знал, что было в начале. По-моему так. Во всяком случае, именно так я это вспомнил.

— А кого ты должен был защищать?

— Себя.

— Кого?!

— Себя!

— Вот это да! В таком случае, почему ты говоришь, что должен был выступать в роли адвоката, если был подзащитным?

— Что приснилось — то и рассказываю. Видимо, я и во вне помню, что я, прежде всего, адвокат, а уже потом — преступник. Очевидно, это у меня в подкорке! Хотя, знаешь, это не я тебе, а ты мне должна объяснить, почему я, будучи подсудимым, одновременно видел себя адвокатом. Или наоборот. Психолог — ты, а не я.

— Ты все правильно объяснил. К этому мне нечего добавить. Но есть один момент, который я хотела бы уточнить: адвокат признал, что не может защитить клиента и отказался от защиты?

— Именно. Я проснулся на том, что произношу эту сакраментальную фразу. Причем в этой фразе изложена причина моего отказа — я не прочитал, что было в начале. Я произнес и проснулся. И ощутил чье то присутствие. Я решил, что это вы: Федор, ты и моя мама. Во сне вы тоже присутствовали и каким-то образом были связаны с этой фразой. И с моей защитой. Но вы имели отношение ко мне подсудимому, а не ко мне адвокату.

— А мы знали, что было в начале?

— Откуда мне знать?!

— А ты подсудимый знал это?

Есть! Молодец, Натали! Как я сам до этого не додумался!

— Натали, ты — гений! Правильно, во сне я знал, что было в начале и о каком начале шла речь. Но если я адвокат этого не знаю — ни во сне, ни наяву, следовательно, я знал это как подсудимый.

— Точно. Ты подсудимый это знал! И если бы ты проснулся не как адвокат, а как подсудимый, ты бы и сейчас это знал. Но, увы, проснулся не подсудимый, проснулся адвокат. И проснулся в тот самый момент, когда признавался в своем незнании. Игорь, ты знаешь, действительно знаешь, о каком начале идет речь. Тебе, на уровне подсознания, это известно. Но ты не можешь добраться до этой информации — она недоступна твоему сознанию. Получается, что ты знаешь и не знаешь одновременно. Отсюда и твоя раздвоенность во сне: «подсудимый» знает, «адвокат» — нет.

— В таком случае, вы все — Федор, ты, мама — тоже должны были это знать, потому что были связаны со мной подсудимым, — я позволил себе пошутить, чтобы Натали не решила, будто я придаю этому сну слишком большое значение и не начала читать мне лекцию.

— Выходит, что так, — Натали улыбнулась.

Я сурово посмотрел на нее:

— Но если так, тогда признавайся: что было в начале?

— Не забывайтесь, сударь, вы адвокат, а не судья и не прокурор! И признаваться в чем либо, без консультации со своим адвокатом, я не стану.

— Натали, я согласен быть твоим адвокатом и настоятельно советую, для твоего же блага, признайся во всем!

— Во всем?!

— Хорошо, не во всем: в грабежах, убийствах, изнасилованиях можешь не признаваться — это мелочи. Скажи только, что было в начале.

— Не скажу, не знаю. Это, к сожалению, был твой сон, а не мой и не наш общий!

— Вот оно что! И как я сам не сообразил?! Значит, маму и Федора тоже можно не допрашивать — ничего не скажут?

— Не скажут. Кстати, а что общего между нами тремя? Мы

Федором — здесь связь я усматриваю. А твоя мама? Какое отношение она к нам имеет?

— К вам, возможно, и никакого, но ко мне моя мама отношение имеет — самое непосредственное. Поэтому я и видел ее во сне.

— Да, но ты сам говоришь, что в твоем сне она была в одной команде с нами, а не с тобой — ты, как адвокат, к этой команде не принадлежал: ведь ты нам говорил, что не знаешь, что было в начале, тогда как мы знали. После чего ты спокойно бросил нас всех и слинял, то есть проснулся! А нас оставил!

— А что я должен был делать? Тащить вас за собой из своего сна? К тому же я подсудимый остался с вами. Тебе этого мало?

— Все правильно: подсудимый остался, адвокат же умыл руки и сделал ноги! А тебя не волнует судьба твоего подзащитного? Что с тобой подсудимым сделали, после того как ты адвокат бросил его, то есть себя, на произвол судьбы?

— Натали, я тебя умоляю, не пытайся найти в этом сне то, чего в нем не было.

— Как это не было? Было. Его ведь, бедного, пока ты, проснувшись, сон вспоминал, успели осудить и приговорить. И, знаешь, похоже, приговор тоже успели привести в исполнение.

— Ты о чем?

— Ему, то есть тебе подсудимому, вынесли смертный приговор. Не случайно же у тебя сердце остановилось! Это оно у вас обоих остановилось, но тебе адвокату его снова запустили, а вот ты подсудимый, по всему видать, помер.

Натали меня рассмешила:

— За сегодняшний день это уже вторая версия моей не состоявшейся смерти. Не знаю даже, чья мне нравится больше — Федора или твоя. Пожалуй, твоя интереснее. В ней присутствует интрига! Натали, тебе бы романы писать — мистические. Имела бы успех.

— Правда? Я подумаю. И хотя ты так и не ответил, какая может быть связь между мною, Федором и твоей мамой, мы, в общих чертах, разобрались с твоим сном.

— Да, но ясности это не прибавило. Я по-прежнему не знаю, о каком начале шла речь и что там было. Натали, скажи как психолог, можно ли сновидения вообще и этот сон в частности рассматривать не как спонтанное проявление бессознательного, а как осмысление объективной реальности?

— Не знаю. Фрейд[14], например, полагал, что сновидение черпает свой материал в реальной действительности и в душевной

(14 Сигизмунд (Зигмунд) Шолом Фрейд (1856—1939) — выдающийся австрийский психолог и психиатр, создатель психоанализа и учения о подсознательном.)

жизни, протекающей на фоне этой действительности. Материал сновидений формируется из реальных переживаний, которые в сновидениях воспроизводятся методом припоминания. Но эта зависимость — между сном и реальностью — не лежит на поверхности, часто она бывает глубоко упрятанной в образы и символы сна. Однако она всегда присутствует. На это, кстати, обратил внимание еще Аристотель: он утверждал, что сон подобен реальности. Однако схватить это подобие очень сложно, потому что сновидение, являясь отражением действительности, тем не менее, искажает ее. То есть образ из реальной действительности, подвергшись преобразованию, в сновидении становится символом этой действительности. Символ может внешне никак не походить на изначальный реальный образ, но при этом он обязательно сохранит глубокую внутреннюю связь с ним. Отсюда сам собой напрашивается вывод: лучшим толкователем снов будет тот, кто наиболее адекватно опознает в искаженном образе символе реальный образ. Но лично я, Игорь, считаю, что сны — это чушь. И ломать голову над их истолкованием — пустая трата времени.

— Но увидел же Менделеев во сне свою периодическую систему элементов! И Менделеев не единственный, с кем такое случилось.

— Конечно, Менделеев не единственный. Вас таких двое, второй — ты.

— Я серьезно, Натали. Мой сон не внес никакой ясности в мою жизнь, не предложил ни одного ответа, но ведь я, в отличие от Менделеева, и не ставил никаких вопросов. Возможно, в этом все дело? Возможно, мой сон является ответом на еще не сформулированный мною вопрос? Если верить твоему Фрейду, сон должен отражать одновременно объективную реальность и мое субъективное восприятие этой реальности, то есть мои мысли и переживания, связанные с ней. Вот только поди догадайся, какой аспект реальной жизни отразился в моем сне! Хотя, знаешь, часть сна поддается истолкованию.

— Какая часть?

— Там была еще одна фраза. Мама будто бы сказала мне: «Игорь, ты должен принять слово в сердце». Проснулся я от сильного сердцебиения. Если, опять же, следовать Фрейду, получается, что реальность, которой продиктован сон, — это сердцебиение. А также мое знание, что в таких случаях надо принять таблетку. Во сне, по твоим словам, происходит «припоминание» этой реальности, но в искаженном виде. Поэтому «реальная» фраза: «Игорь, ты должен принять таблетку от сердца», во сне выглядела так: «Игорь, ты должен принять слово в сердце». Вот только не пойму, причем тут «слово».

— Ну, с этим просто. Ты не знал слова, которым называются таблетки от аритмии, но знал, что любое название — это слово. Во сне произошла подстановка: неизвестное тебе название было обозначено известной тебе лексической единицей — «слово».

— Вот видишь! А ты говорила: пустая трата времени! Можно, если постараться! Но с пробуждением сон не закончился. Я ощущал чье то присутствие в палате, уже после того как проснулся. И оно было каким-то непостижимым образом связано и с этим сном, и с этой фразой, и со мной. Да вообще со всем на свете. И связано не только во сне, но и наяву. Меня, собственно, это ощущение присутствия и занимает. А сон идет в качестве дополнения к нему.

— Почему это «присутствие» так тебя занимает? Померещилось что-то спросонья — вот и все. Забудь.

— Нет, не померещилось. Я думал об этом, и у меня возникли подозрения, что я ощутил присутствие…

— Кого?

— Бога.

— Ты с ума сошел!

— Возможно. Но никакого другого объяснения я дать не могу. Все остальное, что можно предположить, слишком мелко и ничтожно.

— А ты на мелкое не согласен, тебя устраивает только нечто грандиозное! Как можно ощутить присутствие Бога?! Неужели ты думаешь, что Сам Бог посетил тебя?

— Нет, я так не думаю. Я допускаю, что, в силу определенных обстоятельств, смог почувствовать то, что постоянно присутствует, но что в обычных условиях является недоступным для нашего чувственного восприятия.

— Тогда бы каждый умирающий это ощущал, — Натали правильно поняла, какие обстоятельства я подразумевал.

— Кто знает, возможно, ощущают — все или почти все. Ты ведь изучала философию? Значит, должна знать, что такое экзистенциализм и какое значение в этой философии придается «пограничным состояниям». Я оказался именно в таком состоянии — на границе между жизнью и смертью. А, согласно Сартру[15], суть бытия — экзистенции — постигается человеком исключительно в «пограничном состоянии», и не теоретически, а посредством личных переживаний. Правда, в этом состоянии человек, если верить Сартру, должен чувствовать себя отчужденным от мира живых — этот мир он уже покинул, но границу между жизнью и смертью еще не перешел. А у меня этого отчуждения не было, хотя я перешел границу дважды — туда и обратно. Стоп! Отчуждение у меня, пожалуй, было, оно возникло раньше — когда я впервые очнулся в этой палате. Я тогда почувствовал, что все изменилось — как вокруг меня, так и во мне. Мир был другой, и я был другим. Но мне тогда и в голову не приходило отделять себя от мира живых! Я был жив и не собирался умирать, и о том, что у меня сердце остановится, я понятия не имел. Нет, «присутствие» — это другое, оно связано с жизнью, а не со смертью.

— И ты решил, что это — Бог?

— А кто еще это мог быть!

— Игорь, я взываю к твоему разуму.

— Я тоже взывал к нему. Но последнее, на что способен разум, — это понять, что существует бесконечное множество вещей, ему недоступных. И если он этого не понимает, он просто слаб.

— Оригинальное суждение!

— Не мое, это Паскаль[16].

(15 Жан Поль Сартр (1905—1980) — французский философ и писатель, один из наиболее ярких представителей философии экзистенциализма ХХ века.

16Блез Паскаль (1623—1662) — выдающийся французский ученый, математик, автор теории вероятности. Пережил духовное откровение, в котором оставил свидетельство:

«Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова. Не философов и

ученых. Абсолютная достоверность. Чувство.

Радость. Мир… Бог Иисуса Христа».)

Натали встала:

— Завтра утром, часиков в десять, я к тебе загляну.

— В десять у меня экспертиза, — я сказал это автоматически, продолжая думать о своем. Я не собирался навешивать на нее лишние проблемы — у Натали проблем хватало. Но проболтался.

— Какая экспертиза?

— На предмет моей вменяемости.

— Что?!

— Неужели ты, психолог, не догадывалась, что разговариваешь с ненормальным?

— А если серьезно?

Пришлось в двух словах рассказать о стимуляторе и о том, каким образом мне хотят его навязать. В конце концов, Натали имела право знать обо мне все. Ей не обязательно обременять себя моими проблемами, но если мне вживят стимулятор, она должна это знать. И если меня признают недееспособным — она тоже должна об этом знать. Просто знать. И узнать не от посторонних людей, а от меня и не post-factum[17].

— Тебе нужен стимулятор?! Все так плохо? — удивилась она.

— Он мне не нужен, и все не так плохо, но отец и еще кое-кто придерживаются иного мнения.

— А почему они так считают?

Я думал, как бы ответить так, чтобы не особенно распространяться о своих «сердечных делах» — не хотелось выглядеть ущербным. Натали помогла мне:

— Из-за остановки сердца?

— Главным образом из-за нее, — я не стал вдаваться в подробности и упоминать об аритмии.

— Но ведь все прошло! Зачем он тебе сейчас, после того как сердце заработало? И работает.

— Отец хочет подстраховаться на случай, если оно снова вздумает выкинуть фортель.

— А почему оно должно выкинуть фортель?

— Не должно. Просто отец боится за меня, переживает… Он же мой отец!

— А это сложная операция?

(17 После свершившегося (лат.).)

— Он говорит, что нет.

— Тогда почему тебя это так волнует? Пусть имплантируют. Какая тебе разница?

— Натали, разница есть. Человеческое сердце учащенно бьется от волнения и замирает от восторга, а они хотят, чтобы мое билось от батарейки, а его ритм определяла микросхема! Улавливаешь разницу? Вместо эмоций — электрические импульсы согласно заданной программе!

— Какой еще программе?

— Той, которую введут. Но на программе зацикливаться не стоит! Электрокардиостимулятор тем и хорош, что его в любой момент можно перепрограммировать! Понимаешь, в чем его «прелесть»? Меня можно будет программировать! Причем, без всяких там операций: прихожу, ложусь, на меня кладут программатор, подключают его к обычному, банальному ноутбуку, вызывают мой файл — и вносят изменения в параметры настройки. У меня будут параметры и настройка! Свихнуться можно!

— Игорь, не драматизируй.

— Я не драматизирую. Пойми, между мной и кардиостимулятором — психологический барьер, и мне его не преодолеть.

— Ты слишком сосредоточен на себе — в этом твоя проблема. Попытайся переключить внимание с себя на других людей. Проникнись их заботами, и тогда увидишь, что твои проблемы — это детский лепет.

— Детский лепет?

— Да. У тебя, Игорь, беззаботная жизнь, у тебя все есть, ты хорошо обеспечен — тебе просто не о чем беспокоиться, вот ты и придумываешь себе причины для беспокойства. А их на самом деле нет.

— Натали, меня завтра принудительно подвергнут психиатрическому освидетельствованию, признают неспособным принимать решения и насильственно прооперируют — имплантируют кардиостимулятор, сама мысль о котором вызывает у меня тошноту. И ты считаешь, у меня нет причин для беспокойства?!

— Тошнота, конечно, может доставлять беспокойство! Но, Игорь, твоя память, в любом случае, остается с тобой, и тебе не надо будет думать, как жить дальше.

— Именно потому, что память со мной, я постоянно думаю, как жить дальше. Потому что жизнь — это постоянный выбор человеком самого себя. И наши поступки не должны противоречить нашему выбору — иначе в один прекрасный день мы не узнаем себя и не сможем себя принять. Вот почему я постоянно думаю и решаю, чем я хочу и чем не хочу быть.

— А ты не думай и не решай!

— Конечно, зачем мне решать — за меня завтра все решат психиатры! Вместе с моим отцом. А мне придется жить с их решением и принимать себя такого, каким они захотят меня сделать.

— Игорь, ты так говоришь, словно упрекаешь меня в чем-то .

Я не виновата, что тебе имплантируют стимулятор. Поверь, если бы у меня была хоть малейшая возможность помешать этому, я бы ее использовала на все сто. Не сомневайся. Но у меня такой возможности нет, увы! Игорь, в конце концов, сердце — это всего лишь мышечный насос для перекачки крови. Твой «насос» теперь будет работать от батарейки. Ничего страшного!

— А если сердце — не насос для перекачки крови, а вместилище любви? Как тогда быть с батарейкой? А с микросхемой? С программированием?

— Не говори глупости. Вместилище любви — разум, а не сердце, так что, милый, твоя любовь останется при тебе. Не нервничай по пустякам — тебе противопоказано.

— Ты права, я действительно раньше времени беспокоюсь: сначала пусть признают идиотом, а уже потом оперируют. Извини, я не хотел тебя напрягать. В тебе, любовь моя, я никогда не сомневался, — я потянулся рукой к Натали, но не дотянулся, а Натали не сделала движения навстречу, продолжала сидеть, откинувшись на спинку стула. — Не сердись — на умалишенных нельзя обижаться, а мне завтра даже справку выдадут! Кстати, если меня признают недееспособным, пожениться мы не сможем!

— Но это же временно!

— Нет ничего более постоянного, чем что либо временное!

— Ничего, жениться нам теперь не к спеху! — «утешила» меня Натали.

На этой «оптимистической» ноте Натали меня покинула. Но тут же вернулась:

— Хочу, как психолог, дать тебе одну рекомендацию насчет завтрашней экспертизы. Поменьше говори.

— В каком смысле?

— Ограничивайся краткими ответами на вопросы и не предпринимай попыток что либо объяснить или кого то в чем-то убедить — это тебе не в суде выступать. Желаемой цели не достигнешь.

— Почему?

— Потому что для психолога не имеет значения, о ком или о чем ты говоришь. В любом случае ты будешь говорить о себе. Ты, может, думаешь, что сегодня говорил о Федоре и его моральном облике? Нет, ты выражал себя и анализировал не Федора, а себя самого. О чем бы мы ни говорили, мы всегда, в первую очередь, говорим о себе и в своих высказываниях и суждениях раскрываем себя. Так на это смотрят психологи… и психиатры. Ну пока. Я приду завтра вечером.

И Натали ушла, помахав на прощание ручкой. А может, и не помахала — я не обратил внимания. Меня озадачили ее слова. Натали была права: анализируя Федора, я на самом деле анализировал и выражал себя. Но ведь она делала то же самое! Натали тоже анализировала Федора. Что она хотела «выразить»? Пыталась подвести обоснование под свое увлечение Федором? Если так, кого она старалась убедить: себя или меня? Впрочем, какая разница?!


***


Ночь обещала быть «веселой» — Олег не обманул. Нога начала «давать о себе знать» вскоре после ухода Натали. И еще задолго до полуночи я стал всерьез подумывать о том, чтобы позвать медсестру и попросить обезболивающее. Легко было заверять, что справлюсь, не имея ни малейшего представления о том, с чем придется справляться. При сердечных приступах я хоть сознание терял, а с ногами, похоже, такие номера не проходили: нога болела немилосердно, а голова не просто оставалась ясной и светлой, но, казалось, с каждой минутой все больше прояснялась и светлела. Сна не было ни в одном глазу. И сердце работало исправно, не оставляя никаких надежд на скорое избавление от мучений. О «паузе» в семь секунд можно было только мечтать!

Когда открылась дверь и в палату вошла медсестра, я как раз решал важный для себя вопрос: стоила ли игра свеч. Какой смысл страдать всю ночь, если завтра утром все равно объявят недееспособным?! А что объявят, я уже не сомневался. В мою просветлевшую голову пожаловала совершенно очевидная мысль: если бы отец не был уверен в результате, он бы все это не затевал. Не будет завтра объективных экспертов — будут коллеги отца. И все уже решено — они обо всем уже договорились и теперь спокойно себе спят, а я, как последний идиот, лезу на стену от боли только ради того, чтобы завтра они сказали, что я не верблюд. Между собой они уже сказали, что верблюд, а завтра соберутся только затем, чтобы сказать это мне. Так какая разница, будет утром мой интеллект в полной боевой готовности или часов до десяти одиннадцати я буду «на автопилоте»? Да и потом, нет у меня по утрам никакой особой сонливости или заторможенности. Ну сплю до упора, если не разбудят. А если будят — мыслю нормально и общаюсь нормально. Так почему завтра, если мне введут сейчас обезболивающее, будет иначе? Не будет.

И тут появилась медсестра. Я принял решение сдаться и уже открыл было рот, чтобы попросить ввести мне что-нибудь — все равно что, хоть цианистый калий, лишь бы ничего не чувствовать, но не попросил. В самый последний момент опомнился: нечего было геройствовать перед Олегом, он предупреждал, что мало мне не покажется. Нет чтобы прислушаться к мнению специалиста! Рот пришлось закрыть: взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Пока я делал судорожные движения ртом, сестра подошла к приборам и остановилась перед ними — то ли изучая, то ли оценивая их показания. Потом проверила мое давление, и оно ей чем-то не понравилось: она сняла и заново закрепила манжету у меня на предплечье. Капельница на штативе тоже, по видимому, висела не так, как следовало, и портила общее впечатление, потому что сестра и ее поправила. Я испугался, что следом за этим она начнет «поправлять» катетеры у меня в венах — вынимать, продувать и втыкать обратно. Но сестра проигнорировала иголки и принялась за кислородную трубку: проверила, хорошо ли та держится за ушами, правильно ли подведена к носу — и при этом нежно и ласково, словно поглаживая, касалась моего лица. Я не препятствовал и ни о чем не спрашивал, спросила она:

— Как вы себя чувствуете? Сердце не беспокоит?

— Не беспокоит.

— Вас навещала девушка…

— Моя невеста.

— Невеста? — сестра взяла меня за запястье и сделала вид, будто считает пульс. Так нежно пульс у меня еще никто проверял.

Я растерялся: мой разум вступил в конфликт с жизненным опытом. Опыт красноречиво свидетельствовал, что меня обольщают, причем самым беспардонным образом, а разум отказывался этому верить. Я представил себя со стороны — в гипсе, с поднятой ногой, с трубками, проводами, электродами, датчиками и прилагавшейся к ним аппаратурой — и подумал, что у сестры, по-видимому, с головой не все в порядке: в рейтинге мужчин я только на одну позицию опережал покойника.

— А ваша невеста красивая.

— Да, очень красивая, — я подчеркнул слово «очень».

— Вы тоже очень красивый.

Я окончательно убедился, что бедная девушка скорбна разумом, и подумал, как бы поделикатнее выдворить несчастную из палаты. Но слету ничего не смог придумать и сказал:

— Нет, просто гипс мне к лицу.

— Вам должно быть все к лицу — у вас красивое лицо. И вообще…

— И вообще, меня здесь нет — я умер.

Я надеялся, что сестра все-таки поймет намек и оставит «покойника» в покое. Она поняла, но, увы, превратно:

— Я могу вернуть вас к жизни, по крайне мере, можно по пытаться.

— Моя невеста пытается. Не стоит ей мешать.

Я бы на ее месте обиделся. Но сестра и не подумала обижаться: она присела на кровать, положила руку мне на грудь — посредине, приподняла пальцы и, пристально глядя мне в глаза, несколько раз легко надавила ладонью:

— Знакомо?

Я ничего не понимал и отрицательно покачал головой. Сестра подалась ко мне и прошептала:

— Ваша невеста так умеет? — и повторила серию легких и ритмичных нажатий.

— Ей это ни к чему.

— Ей — ни к чему. А вам?

— Мне, пожалуй, тоже.

— Сейчас — возможно, а вообще?

Я считал ее чокнутой, она же, скорее всего, причислила меня к разряду тугодумов — и у нее были на то основания: лишь после этих слов я понял, что речь идет отнюдь не о массаже сердца, но решил не выходить из роли «валенка», по крайней мере, до тех пор, пока она не вынудит меня послать ее открытым текстом.

— Уберите руку, мне тяжело дышать.

— Неправда, — она засмеялась, но руку убрала. — Однажды я вернула тебя к жизни — здесь, в этой палате, а теперь готова вернуть жизнь тебе.

От Олега я уже знал, что к жизни меня вернул мощный электрический разряд. И он исходил не от медсестры. Был, естественно, и массаж, но его тоже не медсестра делала. И адреналин в сердце ввела тоже не она. Но даже если б и она?! Котлеты отдельно, мухи отдельно!

— Скажите, мисс, по земле что, чума прокатилась и всех мужчин унесла? Я один остался? Последний представитель популяции?

— Нет, чумы не было, и мужчин меньше не стало.

— Так в чем дело?

— Дело в тебе.

— Я больной человек и у меня есть невеста. Она засмеялась:

— Зачем больному невеста? Больному нужна медсестра. Опытная.

Я отвернулся от нее. Сестра потянулась ко мне:

— Впереди — длинная ночь… Она тебя не страшит?

Ночь меня страшила — именно тем, что могла оказаться очень длинной. «Веселой» она уже была — я не скучал. А ведь всего одна инъекция — и сразу настало бы утро! Сестра не догадывалась, чем меня можно «соблазнить», и старалась впустую — я и в свои лучшие времена к приставучим девицам ничего кроме брезгливости не испытывал.

— Ночь не пугает? — сестра повторила свой вопрос — шепотом мне на ухо.

— Ночь не пугает, пугаешь ты! Сегодня, случайно, не полнолуние?[18] — Я оттолкнул ее, даже не пытаясь скрыть свое раздражение. Она в ответ рассмеялась:

(18 В фазу полной луны наблюдается обострение психических расстройств.)

— Сегодня — мое последнее дежурство. И оно уже закончилось — я еще здесь, потому что ночная сестра задерживается — на часок другой. Она придет — и я уйду. Лови момент! Все, что урвешь от жизни, — твое. Торопись — можешь не успеть.

Сестра словно подслушивала под дверью наш с Натали разговор и абсолютно точно повторила тезис Натали — только изложила его проще и более доступными словами, такими же доступными, как и она сама. Натали выразилась интеллигентнее: жизнь должна содержать в себе и предлагать нам все, что необходимо для нашего существования, — и назвала это «естественной атрибутикой бытия».

На меня выжидающе смотрела и улыбалась эта самая «естественная атрибутика» и откровенно предлагала себя, уверенная, что в этом и состоит смысл существования.

Насмотревшись вволю, сестра вздохнула:

— Я только хотела помочь тебе пережить…

— Что пережить?

— Не отчаивайся! — игнорируя мой вопрос, она опять вздохнула и тихонько промурлыкала: — Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло.

— Иди ка ты…

— Куда?

— Куда хочешь, только подальше от меня!

Она резко отпрянула, вскочила и рванула из палаты. В дверях едва не сшибла с ног ночную дежурную, которую подменяла, — та как раз входила в палату.

Дежурная бросилась ко мне:

— Что случилось?

— Ничего, все в порядке.

Я не собирался что либо объяснять — не хватало только выставить себя на посмешище. Но мои слова, должно быть, прозвучали не очень убедительно, потому что новоприбывшая бросила взгляд на монитор и схватила меня за запястье — пульс проверить. Вторая серия! Первая тоже начиналась с пульса. Я высвободил руку:

— Не надо! Я же сказал: со мной все в порядке, — эмоций в моих словах оказалось больше, чем следовало.

— А по моему, нет. Я сейчас позову врача.

Нервы у меня разгулялись, но это не могло служить оправданием хамству. Я попытался загладить свою вспышку:

— Не надо врача. Просто сильная боль в ноге, а я отказался от обезболивающих. Поэтому настроение у меня мерзопакостное: винить то некого, сам отказался, а виновного найти хочется. А тут вы — ну я на вас и отыгрался. Извините.

— Не стоит извиняться. Пустяки! Я сейчас посмотрю, что вам предписано.

Оказалось, мне не ввели предписанное Олегом «легкое» обезболивающее, которое должно было сделать мою жизнь более или менее сносной. И сестра поспешила исправить оплошность — лучше поздно, чем никогда. Я был ей безмерно благодарен, потому что почувствовал разницу уже через пять минут после инъекции. И разница была ощутимой. Боль осталась — но все познается в сравнении, а эта боль не шла ни в какое сравнение с тем ощущением, которое я называл болью до укола.

Голова по-прежнему оставалась светлой и ясной, сна не было — нога не позволяла забыться. Подумал о сексуально озабоченной медсестре: в этой больнице помешанных больше, чем нормальных, почему психиатры остановили свой выбор на мне?

В памяти всплыл совет Натали поменьше говорить и никого ни в чем не убеждать. Совет хороший, но запоздалый: отца я пытался убедить и наговорил ему столько, что хватило бы для не скольких экспертиз. Моя песенка спета, если отец сообщит психиатрам хотя бы часть моих «признаний». А выбор у него богатый — я наговорил такого! Заявил о желании немедленно вступить в брак — прямо в больнице. Далее, поведал о своих опасениях после имплантации превратиться в плюшевого зайчика. И это не все. Имеется также признание в пристрастии к высоковольтным линиям электропередач, под которыми я, согласно сделанному мною заявлению, простаиваю часами — и ежедневно, чтобы каждый прожитый день, таким образом, обрел смысл и не был, по моим же словам, прожит впустую. Но и это не все. Больной также сознался в патологическом влечении к работающим телевизорам. Я застонал: идиот, нашел с кем шутить!

Я услышал слова отца: «Что я о тебе думаю, скажу в другой раз». Завтра и скажет! После того как это скажут психиатры. Он уже во время нашего разговора понял, как найти на меня управу, только виду не подал. Поэтому и был такой спокойный: сидел, слушал и, что удивительно, не прерывал меня, давал возможность высказаться! И только когда получил достаточно «компромата», поинтересовался, закончил «шут гороховый» или нет. Он шутом гороховым меня назвал, потому что знал: я попался и мне уже не отвертеться. Я устроил цирк сегодня, он устроит его для меня завтра — и посмотрит, будет ли «шуту» так же весело.

Я сам загнал себя в глухой угол, из которого не видел выхода. Историю моего прогрессирующего «сумасшествия» можно начинать отслеживать с решения незамедлительно жениться — не дожидаясь, пока гипс снимут. Само по себе, взятое отдельно от всего прочего, данное решение криминалом не являлось, но в совокупности со всем остальным оно превращалось в яркое свидетельство моей неадекватности. Потому что если бы я мыслил здраво, то сообразил бы: переломы конечностей — не повод для вступления в брак, а общая палата — не вполне подходящее место для медового месяца. Но свадьбу хоть как-то можно было объяснить. Если же эксперты обратятся к остальным «пунктам» — мне конец.

Я представил, как у меня спрашивают: «Вы действительно полагаете, что кардиостимулятор превратит вас в плюшевого зайчика?» И как бы я ни ответил на этот вопрос — своим ответом я подписывал себе приговор! Если скажу: «Нет, я так не думаю, я пошутил», они поинтересуются, шутил ли я и в остальных случаях. И если шутил — об адекватной реакции речи быть не может: я не понимаю серьезности своего положения и веселюсь, стоя одной ногой в могиле. Диагноз: идиот. Ну а если скажу, что да, именно так и считаю: стану зайчиком — тогда прооперируют и поместят в психушку. Буду долечиваться там. А Натали с Федором по выходным будут меня навещать — в присутствии санитара.

И все же я не верил, что речь идет о моей недееспособности как таковой. В моем случае добиться официального признания непросто. Нет диагноза о психическом заболевании. Я не находился на лечении в психиатрических лечебницах и не наблюдался психиатром, не состоял на учете. Отсутствуют факты моего неадекватного поведения до больницы. Не имеется, естественно, и свидетелей (возможность лжесвидетелей я исключил) моей «ненормальности». Напротив, о моей вменяемости свидетельствует моя успешная профессиональная деятельность. В суд обращаться им не с чем: заключения одной медэкспертизы, завтрашней, не достаточно. Необходимо обследование в условиях стационара, а меня сейчас в психушку никто не поместит — в моем состоянии ни одна психушка меня не примет! Да и фактор времени — отец настаивает на немедленной имплантации, а через суд долго, морочливо и очень волнительно для меня. Отец на это не пойдет — разве что захочет ускорить летальный исход! Скорее всего, речь может идти только о признании факта, что мое физическое состояние, в совокупности с психическим, не позволяет мне объективно оценить степень опасности, угрожающей моей жизни.

Я смотрел в потолок — занятие, ставшее для меня привычным, — и размышлял о том, что я здесь делаю и как докатился до такой жизни. Еще совсем недавно я был здоровым и довольным жизнью человеком, а сегодня лежал в реанимации и ждал психиатрической экспертизы, которая должна признать меня сумасшедшим. Во всем происшедшем со мной не было никакого смысла. Зато много было абсурда, и он продолжался — завтра утром очередной этап. Я лежал и прокручивал события последнего времени, начиная с катастрофы. Череда нелепостей началась с момента, когда единственная на пустынной улице машина не смогла разминуться с единственным пешеходом. Это точка отсчета.

Я вспоминал все, что произошло после этого, и у меня, сначала смутно и неосознанно, потом все более определенно стало появляться ощущение, что за всеми событиями кроется какая-то система. Системы я не видел, явно она не просматривалась, но некая зависимость между событиями, безусловно, была. Причем события не столько были связаны между собой, сколько привязаны к чему-то жесткому и детерминированному, что я назвал для себя системой. (Натали назвала бы моделью!)

Я представлял себе это как своего рода минное поле, по которому необходимо пройти. По идее, должна быть карта, но у меня ее не было, поэтому я шел наугад. Моя задача — не делать неверных шагов. Каждый неверный шаг чреват «взрывом» — большей или меньшей разрушительной силы, в зависимости от того, как далеко я отклоняюсь от правильного маршрута. Когда меня сбила машина, я, по всей видимости, отклонился. Но насколько? Однозначно я ответить не мог. Если смотреть на «отклонение» из реанимации — то очень далеко. А если исходить из слов водителя, бросившегося ко мне, после того как я, отлетев от машины и прокатившись по асфальту, распластался на проезжей части, — то совсем чуть-чуть. Я тогда, плохо понимая, что произошло, пытался приподняться и услышал над собой вопль: «Живой?! Ну, парень, тебя любит Бог! И меня тоже».

Я лениво думал, как соотносится степень отклонения от правильного маршрута с силой «ответной реакции», и в голову при шел детский стишок — забрел неизвестно откуда:


Мишка косолапый по лесу идет,

Шишки собирает, песенку поет.

Вдруг упала шишка прямо Мишке в лоб.

Мишка рассердился и ногою топ.


Мишка и шишки — это был мой случай. Сколько я получил «шишек» в лоб? По данным на сегодняшний день — много. А если оглянуться на себя, лежащего на асфальте, — то, для простоты дальнейших расчетов, наезд, как ответную реакцию на отклонение от маршрута, следовало считать первой шишкой и с нее начинать отсчет. Только сначала надо было разобраться, за что я ее схлопотал.

Сколько я ни думал и ни вспоминал тот злополучный день, ничего, достойного такой ответной реакции, припомнить не мог. Отклонения были — но так я «отклонялся» довольно часто и под машины при этом не попадал. А может, количество отклонений достигло «критической массы» — и рвануло? Тогда последней соломинкой на спине верблюда можно считать вторую половину того самого дня — то, как я его провел. Если бы я был там, где мне следовало быть, и занимался тем, чем должен был заниматься, я бы не оказался на улице среди ночи и на меня не налетела бы машина. Мы с ней благополучно разминулись бы во времени — я вернулся бы домой за несколько часов до того, как милиционеры вырулили из арки. Но я изменил планы — перезвонил и договорился — и вторую половину дня и вечер провел с Натали. Получалось, что этого делать не следовало? А что, собственно, не следовало делать: вносить изменения в распорядок дня или встречаться с Натали?

Натали позвонила в тот день мне в офис и сообщила, что ей вручили повестку в суд. Для меня это не явилось неожиданностью. Недели за две до этого Натали влипла в неприятную историю. Она уличила своего научного руководителя в том, что он присвоил себе ее «научную идею», доверчиво изложенную в курсовой работе. Натали пришла к нему, чтобы высказать свое возмущение. В приемной никого не было, и Натали вошла в кабинет «без доклада». В кабинете тоже никого не было, и когда она это поняла и уже собиралась выйти, вошел этот самый руководитель, он же замдекана факультета, и набросился на нее с сексуальными домогательствами. Натали подняла шум, откуда то прибежала секретарша, а с ней двое студентов, и «домогатель» отступил. Она пригрозила ему судом и выбежала из кабинета. Я ей тогда предложил уладить конфликт и не доводить дело до суда. Но Натали не послушалась и потребовала, чтобы я не вмешивался. Я подчинился ее требованию — и в суд подали на нее. Когда она позвонила, я все бросил, и мы помчались в суд. Из-за явления замдекана следовало, что он застукал Натали «на горячем»: она, взломав пароль в его компьютере, просматривала его личные файлы, а перед этим учинила несанкционированный обыск в его рабочем столе: ящики стола были выдвинуты. Увидев его, Натали якобы попыталась бежать с места преступления, но он ее задержал. Его обвинения подтверждали трое свидетелей — секретарь и студенты. Я поверил им обоим — и Натали, и «домогателю»: каждый сообщал половину правды, выгодную для него, и умалчивал о другой ее половине. Конечно, вряд ли Натали взламывала компьютер, скорее всего, замдекана оставил его включенным и вышел из кабинета. А Натали, в этом я не сомневался, не устояла перед искушением порыться в его файлах, раз уж ей выпала такая возможность. В конце концов, око за око: он украл идею у нее, она решила «украсть» что-нибудь умное у него. В столе она, очевидно, искала дискету, чтобы скопировать то, что «нарыла». Он же, застукав ее, полез с приставаниями, пользуясь ситуацией, в которой она оказалась. Но как бы там ни было, а Натали надо было спасать, и мы бросились в институт. По дороге я заскочил в банк, снял со счета определенную сумму «аргументов» для предстоящего разговора и перевел их в свободно конвертируемую валюту — для большей убедительности. Натали осталась ждать в машине, а я отправился к замдекана как ее адвокат. После конфиденциальных переговоров и мзды наличными мы снова отправились в суд, уже втроем, и он отозвал свое заявление и официально снял с Натали все обвинения, признав случившееся досадным недоразумением. Натали, со своей стороны, заявила, что также не имеет к нему претензий. Этого было достаточно, и инцидент можно было считать исчерпанным, но мы еще посетили нотариуса — чтобы заверить другое заявление, которое замдекана собственноручно написал и передал мне еще в своем кабинете. Это заявление никак его не компрометировало, а для Натали являлось страховкой от «досадных недоразумений» в будущем. Потом мы с Натали ненадолго заехали ко мне в офис и отправились ужинать — в уютный и очень демократичный ресторанчик неподалеку от моей работы. Я там часто обедал, меня знали и обслуживали как своего. Домой Натали я отвез на такси — за ужином я не пил, но сесть за руль не смог: Натали ухитрилась раздавить мои очки. Я оставил их в машине, и они каким-то образом оказались на полу — видимо, кто-то из нас их сбросил, ну и Натали случайно на них наступила, когда после ресторана мы садились в машину. Близорукость у меня не сильная, но вести машину без очков, да еще ночью, я не решился и оставил ее на платной стоянке — запасные очки у меня были, но дома.

Невероятно, сколько усилий я приложил к тому, чтобы угодить под колеса автомобиля! Не поленился даже семь верст пёхом отмахать — и все ради того, чтобы в нужный момент оказаться на том месте, по которому должна была проехать машина! Фантастика!

Но если бы я вновь оказался в том дне, когда Натали позвонила и сообщила о повестке в суд, я бы снова бросился ей на выручку. Даже зная, что за этим последует. День мы провели бы так же, разве что в ресторан могли не пойти — хотя в том, что двое проголодавшихся людей поужинали, ничего предосудительного не было. Неожиданно я сделал открытие: я не сел без очков за руль, чтобы не рисковать жизнью — ни своей, ни чужой — и чтобы не оказать там, где оказался! Вывод напрашивался однозначный: весь тот день я посвятил достижению одной цели — попасть в дорожно транспортное происшествие. И чтобы я ни делал, этой цели я бы, так или иначе, достиг. Я не мог ее обойти! Цель от меня не зависела — за мной оставался лишь выбор способа для ее достижения. И я выбрал. Возможно, я сделал правильный выбор — потому и отделался лишь переломами ног и ушибами. Сядь я за руль, все могло закончиться трагичнее…

Со стороны мои размышления смахивали на паранойю, но я успокаивал себя тем, что, на превеликое мое счастье, никто «со стороны» в мои мысли заглянуть не мог, и я волен думать, что хочу и как хочу. Да и вообще, где, как не в мыслях, можно побыть самим собой? По большому счету, мои мысли — это и есть я сам, я существую за счет того, что думаю… и не могу перестать думать. А уж как я думаю — никого не касается. Разве что психиатров — но они займутся этим только утром. Вот пусть и доказывают, что мои мысли — паранойя. Это их проблема, не моя. Моей «проблемой» была вторая «шишка», к ней я и обратился.

Я оказался в больнице с переломанными ногами. Отсюда начался следующий отрезок пути: от первой «шишки» ко второй. Вторая «шишка» — воспаление без всяких на то причин, двое с половиной суток беспамятства и койка в реанимации. Я занялся отрезком пути между двумя этими точками. Мои неприятности на рассматриваемом отрезки начались с появлением Федора. Тем не менее, вторую шишку могло вызвать что угодно, только не мое отношение к Федору: Натали здесь продвинулась гораздо дальше меня и продолжала двигаться в том же направлении. Если бы дело было в Федоре, вторая койка в моей палате не оставалась бы вакантной — ее занимала бы Натали. Но койка, слава Богу, пустовала. И я взмолился, сам не зная к кому, чтобы Натали никогда на ней не оказалась.

Я анализировал наши с Федором взаимоотношения и убеждался, что в этом «виде спорта» я либо действовал в тандеме с Натали, либо она, в желтой майке лидера единоличника, вырывалась вперед и возглавляла гонку. Получалось, что второй «шишки» не должно было быть — однако она была, и огрела меня не слабее первой…

Я долго ломал голову и, в конце концов, нашел в наших с Федором делах кое-что, к чему Натали отношения не имела, только я. Это была Библия, которую я ему вручил. И это было единственное знаменательное действие, совершенное мною самостоятельно, без участия Натали. Ничто другое мне на ум не приходило. Но могла ли Библия стать последней каплей в моей клепсидре?[19] Библия — не «Камасутра», это не отклонение от маршрута, за Библию шишки сыпаться не должны. Тогда что я сделал не так?

После непродолжительных и уже менее наряженных раз мышлений я понял, что было «не так»: я не должен был передавать Библию. Я должен был, как велела Натали, прочитать к вечеру четыре евангелия и популярно изложить Федору азы. Я же читать не захотел и сбыл Библию с рук. И после этого вторая моя «шишка» стала неотвратимой — боль нарастала, поднялась температура… Но если бы я сразу обратился к врачу, вместо того чтобы терпеть и дожидаться Натали, — до реанимации дело бы не дошло. Или все равно дошло? Если нельзя было уйти от столкновения с машиной, возможно, «знакомства» с реанимацией тоже нельзя было избежать?

В таком случае, смысл второго этапа — от первой шишки до второй — в том, чтобы я оказался в реанимации — на той койке, на которой лежал? Но зачем? Что это давало? Полную изоляцию от внешнего мира и сужение моего собственного мирка до этой палаты?

Как я ни вертел ситуацию, под каким углом ни рассматривал, вывод напрашивался однозначный: цель второго отрезка — койка в реанимационной палате. И этого я, скорее всего, тоже не мог избежать — если принять во внимание, что за воспалением последовала остановка сердца. Если бы отвертелся от этой палаты в первом случае, неизбежно оказался бы в ней после второго. Но чем, каким образом, я этого «добился»? Тем, что позволил Федору самостоятельно постигать Библию, или тем, что сам не прочитал евангелия? Похоже, и тем и другим. В этой связи возникал ряд вопросов: прочитать евангелия я должен был для себя или только для того, чтобы пересказать их Федору? Если для себя, то почему вдруг возникла такая необходимость?

(19 Водяные часы.)

А необходимость, вне всяких сомнений, возникла. И она сохранялась, иначе отец минувшим утром не упомянул бы о Библии, которую хотела передать мне мама, и не вручил бы Евангелие от Иоанна.

С Библией прослеживалась интересная закономерность: сначала у нас с Натали речь шла о Библии в целом, потом Натали, с помощью библиотекаря, сузила объем до четырех евангелий, отец еще более конкретизировал задачу — одно Евангелие, от Иоанна. И вручил мне его — в руки! И это мой неверующий отец!

Неожиданно вспомнились его слова: «Твое счастье, что реаниматоры оказались рядом. Я даже думать не хочу, чем все могло закончиться, если бы ты лежал не здесь, а в своей прежней палате». Получалось, что если бы я не оказался в этой палате еще до остановки сердца, оно бы остановилось раз и навсегда.

Я понял: надо читать Евангелие! Прямо сейчас, не откладывая до утра.

Я огляделся, но Евангелия нигде не было. Я помнил, как взял книжечку у отца, как, из-за своей близорукости, поднес поближе к глазам, а отец посетовал, что не захватил мои очки. Это помнил, но не помнил, что произошло с книгой потом. После отца в палате кого только не было! Врачи, медсестры, Федор, Натали… Кто из них унес?

Я еще раз внимательно осмотрелся, но Евангелия не увидел. Книга должна была лежать у меня на кровати — мне больше не куда ее положить. Но ее могли сбросить на пол. На полу возле кровати книжки не было, а заглянуть под кровать я не мог. Я хотел позвать медсестру и попросить, чтобы она посмотрела, но не успел: сестра сама зашла в палату.

— Вы не спите? Нога беспокоит?

— Не очень. Просто спать не хочется, — я хотел попросить, чтобы она книгу поискала, но опять не успел.

— Я сделаю укол, и вы уснете.

— Нет! Ни в коем случае! Никаких уколов!

Я думал, как бы попросить, чтобы она посмотрела под кроватью книжечку, и при этом не сказать, какую именно: искать евангелие под кроватью — это даже для меня, безбожника, было слишком.

— Сестра, я книгу не могу найти. Окажите любезность, пожалуйста, посмотрите, не упала ли она под кровать, — я сам не могу, нога не позволяет, — я кивнул на жестко зафиксированную правую ногу и попросил мысленно сестру не спрашивать, что за книга у меня под кроватью.

— Какую книгу? — не поняла она.

— Небольшую такую, тоненькую. Я, должно быть, уронил и не заметил.

Она заглянула под кровать и отрицательно покачала головой:

— Там ничего нет.

— Спасибо, извините.

— Да не за что. Если боль все же вам надоест — нажмите кнопку, я приду.

— Хорошо. Спасибо.

Сестра ушла. Я, с досады, стукнул кулаком по кровати. Где взять Евангелие среди ночи?! Если бы не ноги, можно было бы сгонять к Федору и одолжиться его Библией: она ему — все равно что попу гармонь. Но из-за ног я был прикован к кровати.

А ведь мне вручили Евангелие прямо в руки! Идиот ленивый! Кретин! Надо было сразу же прочитать!

Делать было нечего, оставалось надеяться, что до утра доживу и первым делом, еще до психиатров, раздобуду Библию.

Следующий отрезок: от второй «шишки» — до третьей. Третья «шишка» — остановка сердца.

Эта «шишка» существенно отличалась от двух предыдущих: меня двинули по темечку, но тут же приложили к ушибленному месту холодный компресс — сердце остановилось и заработало снова. Больше того: мне еще и соломку подстелили, чтобы не ушибся, если шишка с ног свалит, — заблаговременно поместили в реанимацию.

Третью шишку, по всему получалось, я заработал за то, что напряг силы и рванулся. Следовательно, нельзя было делать то, что я сделал, — рваться за «словом». А может, за «словом» можно было рваться, просто я рванул не туда, куда следовало? Олег сказал: «Отчаянный рывок на тот свет». Получалось, я рванул за «словом» на тот свет, и туда меня не пустили, чтобы я искал здесь, на этом свете? (Ошибся ты, Федор, не за добрыми делами меня отправили, а на поиски слова!) Но что я должен сделать? Найти «слово» и «принять» его? Абсурд! Той ночью мне представлялось вполне нормальным принять «слово», как принимают таблетку! Но лишь той ночью, когда мне приснился это сон. Сон, кстати, тоже вызывал много вопросов. В общих чертах я его вспомнил, однако нужного слова, которое мама рекомендовала «принять», не нашел. По-прежнему не знал, чье присутствие ощутил; не знал, что было «в начале» и что вообще следует понимать под «началом». Был момент, когда мне показалось, что я все это понял, — но я не смог удержать «понимание»: сердце остановилось, и я выпустил из рук то, за что успел ухватиться.

Сегодняшнее обсуждение с Натали ничего не дало — я стал пересказывать ей сон только чтобы удержать ее возле себя и не отпустить к Федору. И сегодня она была со мной рекордно долгое время — но это все, чего я добился.

Сон оставался загадкой: «Если бы я прочитал, что было в на чале…» А, в самом деле, если бы я прочитал, что было в начале, чтобы это изменило?

В палату снова заглянула сестра:

— Не спите? Ввести обезболивающее?

— Нет.

— А хотите, я с вами посижу? Давайте, я вам почитаю — может, заснете?

Деваться было некуда:

— Если вас…

— Не затруднит!

Сестра поставила стул поближе к распахнутой двери — так, чтобы видеть свой «пост» в коридоре, и достала из кармана брошюрку. Без очков я не мог на таком расстоянии рассмотреть книгу и прочитать название, я даже лицо сестры видел «смазано», тем не менее, книжку узнал. Это было Евангелие от Иоанна, которое я безуспешно пытался найти. Сестра объяснила:

— Эта брошюрка лежала на моем столе. Ваша книга не нашлась — почитаю вам эту.

Я приготовился слушать, и первые же слова, прочитанные се строй, повергли меня в шок: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Возможно, свое Евангелие апостол Иоанн писал для всех, но эти слова он написал для меня. Они были адресованы мне.

За две тысячи лет до этой ночи был приготовлен ответ на мой вопрос: «Что было в начале?» И сейчас сестра озвучила его для меня!

Так вот для чего нужно было прочитать Евангелие от Иоанна — чтобы знать, что «в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Земля словно перевернулась, и в одно мгновение все встало с головы на ноги. Фраза, сказанная во сне мамой, выглядела не так, как я ее понял. Мама сказала: «Игорь, ты должен принять Слово». Подразумевалось не какое-то там слово, а Слово, Логос, Иисус Христос, Бог. И я не раз слышал от мамы эту фразу, и не во сне, а наяву: «Игорь, прими Иисуса». Слышал и отмахивался… И это Слово — Логос, Иисус Христос, Бог — было в начале… В начале всего — в начале бытия, потому что Слово было у Бога и Слово было Бог.

Мне никуда не нужно было рваться той ночью — достаточно было просто сказать: Иисус, я принимаю Тебя, мой Бог и Спаситель. И все. О Боже!

Я лежал и повторял: «О Боже! О Боже! О Боже!..» — пока не услышал обеспокоенный голос сестры:

— Что с вами?

Тогда я понял, что говорю вслух.

— Ничего, извините, все в порядке. Вы не могли бы начать с начала? Пожалуйста!

— Да, конечно.

И сестра снова вернулась к первой строке Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков…»

Я слушал, и мне даже думать не надо было: все было продумано задолго до меня. Я только слушал — пока сестра не дошла до слов: «А тем, которые приняли Его, верующим во Имя Его, дал власть быть чадами Божиими».

Я никогда не отвергал Иисуса из Назарета, но тут вдруг понял, что «не отвергать» и «принимать» — это далеко не одно и то же. И тогда я мысленно произнес: «Иисус, я принимаю Тебя». Это было так естественно и закономерно, как точка над буквой «і».

Я слушал Евангелие от Иоанна, блаженствовал и хотел одного: чтобы это блаженство продолжалось вечно.

Потом сестра ушла, а блаженство осталось. Я лежал и ни о чем не думал — у меня была такая ясность в голове, что думать мне было просто не о чем.


***


Не знаю, сколько я пролежал без единой мысли — мысли обходили меня стороной и я за ними не гнался. Наконец, забрела первая: если бы я тогда не отдал Библию Федору, а прочитал евангелия, все могло сложиться иначе. Строку: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», я не пропустил бы даже при беглом чтении «по диагонали» — этой строкой начинается Евангелие от Иоанна, и я никак не мог ее обойти. И не было бы никакого «рывка», не было бы проблем с сердцем, не было бы никакой экспертизы…

И еще я понял, что в моем сне объединяло маму, Натали и Фе дора. Их объединяло Евангелие от Иоанна. Они трое, так или иначе, подталкивали меня к прочтению этого Евангелия и, сознательно или неосознанно, делали все возможное, чтобы я его прочитал.

Наступило утро. Я не спал ночь, но спать не хотелось. Думать о предстоящей экспертизе тоже не хотелось — она меня перестала волновать еще ночью. О «минных полях» и «шишках» думать тоже не хотелось — теперь это не имело смысла, потому что теперь все виделось иначе. Мне представилось очевидным, что жизнь — это не иллюстрация принципа «преступление — наказание». И если рассматривать ее как нечто осмысленное, как «систему», тогда необходимо признать присутствие в ней Бога — без Него «система» развалится и жизнь превратится в цепь случайных событий. В «системе» же фактор случайности исключается присутствием в ней Бога. И еще: то, что вне «системы» может восприниматься как наказание, внутри нее таковым может и не быть.

И еще я понял, уже применительно к себе, что никакие «шишки» мне на голову не сыпались. Это я сам бился головой об ограду, которая с двух сторон огораживала мою дорогу, чтобы я, случайно, не забрел на минное поле. И вела эта дорога к строке из Евангелия — к Богу. Я мог это понять еще до больницы — надо было только задуматься, но я не задумался и не понял. Отмахнулся и прошел мимо. И минувшей ночью, когда считал «шишки», тоже мог пройти мимо. Но на этот раз не прошел.

Вспомнил об экспертизе и совершенно отчетливо осознал, что дело не в том, что скажут «эксперты» или чего они не скажут. Все это вторично, а первично то, что было в начале. А я теперь знал, что было в начале. Я знал, Кто был Началом.

Я надеялся, что никого, кроме врача и сестры, до встречи с «психами» не увижу. Но ожидания не оправдались — я увидел Натали. Она пришла одна, без Федора, была очень озабочена и сразу взяла быка за рога:

— Я специально пришла пораньше, чтобы успеть поговорить, пока здесь никого нет. Я хочу забрать Федора из больницы, — сообщила она как о деле решенном. Я не стал ее отговаривать, знал, что бесполезно. — Кроме тебя, мне не к кому обратиться за помощью. Помоги мне.

— К чему такая спешка? Федор может оставаться в больнице еще недели две.

— Его могут перевести в психушку в любой день. Я не хочу рисковать. Моя цель — уберечь его этого.

— Натали, давай обсудим это позже. Я сейчас не могу, — хотел еще сказать, что сегодня Федору ничто не угрожает — «полномочные представители» психушки будут заниматься мною, но посмотрел на Натали и понял: в данный момент ей все равно, кто будет мной заниматься — психиатры или патологоанатомы. Однако меня это не задело и не обидело. Напротив, меня захлестнула волна любви и нежности к Натали, безнадежно погрязшей в ею же созданных иллюзиях. Мне захотелось обнять ее, прижать к себе и защитить от всего на свете, прежде всего — от нее самой. И еще мне захотелось сказать ей, что уже не надо ничего искать в интернете, потому что я все нашел, и рассказать… Но я не успел — Натали опередила меня и сама начала рассказывать:

— Я вчера вечером была у тебя дома и застала там твою сестру. Мы поговорили: я объяснила, что ты на время отдал свою квартиру одному человеку, что этот человек в ближайшие дни поселится в ней и что ей, Марине, лучше не приходить без предварительного звонка.

— И что было дальше? — Меня словно ледяной водой окатили — я знал, что ничего хорошего быть не могло.

— Она сказала, что это исключено. Что ты не в состоянии что либо решать — о твоих интересах заботятся твои родственники, и она, как одна из них, никого в эту квартиру не пустит.

Это был удар — обухом по голове и откуда не ждал. Марина, понятное дело, в курсе насчет экспертизы — отец поделился со своей любимицей, и они надеются, что меня признают недееспособным. Марина даже опережает события. А Натали, сама того не ведая, дала им в руки весомый аргумент: не сказав никому ни слова, я отдал постороннему человеку ключи от квартиры, где деньги лежат, и даже разрешил в ней поселиться. Психиатров поставят в известность. Однозначно. Возможно, уже поставили. Похоже, речь будет идти не о том, объективно или нет я оцениваю свое состояние — решать будут другое: мое помешательство носит временный характер, вызванный этим самым состоянием, или я действительно психически болен и меня следует поместить в психиатрическую лечебницу, поскольку я представляю угрозу для себя и окружающих.

Откуда он взялся на мою голову, этот Федор?! Натали спасает его от психушки, где ему самое место, и толкает в психушку меня. Да еще просит, чтобы я ей помог в этом!

Я взмолился к Богу: «Боже, помоги мне не сойти с ума еще до экспертизы!» И, уже не обращаясь к Богу, добавил: «Не хочу облегчать психиатрам задачу. Пусть честно отработают свой хлеб».

Ощущение блаженства ушло.

— Игорь, что нам делать?

Натали сказала «нам», и это примирило меня с новыми обстоятельствами в моих делах: Натали понимала, какими последствиями чреват для меня ее вчерашний разговор с Мариной, и переживала. Я хотел успокоить ее, сказать, что все обойдется, но опять не успел — Натали опять меня опередила:

— Позвони Марине и поговори с ней. Объясни, что это твоя квартира, и ты можешь распоряжаться ею, как пожелаешь. И пусть она не вмешивается не в свои дела.

— Боюсь, она меня не послушает.

— Как это «не послушает»?! Потребуй!

— Бесполезно.

— И что нам теперь делать?! Что?! — Натали удалось вложить в свои слова столько отчаяния, что мне стало страшно за нее. Я подумал, совершенно серьезно, что она в гораздо большей мере, чем я, нуждается во встрече с психиатрами. И в опеке — моей опеке. И я сказал ей, что нам теперь делать:

— Пожениться.

Натали глаза округлились:

— Что?! Что ты сказал?!

— Натали, я люблю тебя и прошу стать моей женой, — я сказал это серьезно и торжественно и ждал ответа.

— Ты шутишь?

— Нет, не шучу. Я прошу тебя быть моей женой: перед Богом

людьми, в горе и в радости, пока смерть не разлучит нас.

— Пока — что?!

— Ты согласна стать моей женой?

— Сейчас не время для твоих дурацких шуток!

— Я не шучу. Ты согласна?

Я никогда не видел Натали такой растерянной. Она смотрела на меня и не могла ничего сказать — будто сама идея выйти за меня замуж явилась для нее полной неожиданностью и такую возможность она никогда прежде не рассматривала.

— Ты не можешь жениться! Ты недееспособный!

— Ошибаешься. Пока нет решения комиссии, я вполне дееспособный гражданин, обладающий всеми правами и несущий ответственность за свои действия. Нам надо заключить брак до экспертизы.

— А потом, сразу после экспертизы, наш брак признают не действительным?

— Не признают. Экспертизу организовал мой отец с единственной целью — прооперировать меня любой ценой. Поэтому экспертиза преследует только одну цель: констатировать, что я, в данный момент, не могу объективно оценить свое физическое состояние и степень опасности, угрожающей моей жизни. Ничего другого они касаться не будут. Но, на всякий случай, брак лучше заключить до экспертизы.

— Как мы сможем это сделать?

— Натали, в десять часов по местному времени в этой палате будет кворум — соберутся все, кто нам нужен. Заметь, сами придут, нам даже приглашать не придется. Здесь же, в палате, они оформят наш брак.

— Я ничего не понимаю…

— А что тут понимать? Экспертиза — фикция. Я мог бы положить всему этому конец одной фразой: «Требую присутствия своего адвоката». И все. К адвокату даже обращаться не пришлось бы — экспертизу сразу же отменили бы. Но я не могу так поступить, потому что за всем этим стоит мой отец, который хочет только одного — чтобы я жил. Он обратился за подмогой — собрал всю королевскую конницу и всю королевскую рать, — но ситуация при этом осталась под контролем и не вышла за рамки семейного дела, конфликта отцов и детей. Но если я обращусь за помощью к своим коллегам — семейственность закончится, потому что речь будет идти уже не о спасении моей жизни, а о попрании моих гражданских прав и нарушении закона. Я должен буду обвинить отца и его коллег в уголовно наказуемом деянии. А я не могу это сделать. Поэтому я принял правила, предложенные отцом, и готов по ним играть, чем бы эта игра для меня ни закончилась. Но сдаваться я не намерен — я за себя постою. Отец же не намерен мне вредить — он желает мне только добра и преследует только одну цель: впихнуть в меня этот идиотский кардиостимулятор. Больше ему ничего не нужно. Поэтому наш брак, который они же и зарегистрируют, никто после экспертизы аннулировать не станет, какое бы решение в отношении меня ни приняли.

— И если вынесут решение установить тебе стимулятор, не считаясь с твоим мнением, ты подчинишься?

— Подчинюсь. Ничего другого мне не останется. Но я сделаю все возможное, чтобы не позволить им принять такое решение.

— Хорошо, но почему ты думаешь, что они согласятся нас за регистрировать?

— А потому что они отказать нам не смогут!

— Как это?

— Очень просто. Среди экспертов будут не только психиатры, но также Олег и мой лечащий кардиолог. Кардиолог должен представить дело так, чтобы стало ясно: долго я не протяну. Без стимулятора, естественно. Но в таком случае нам не могут отказать в регистрации брака, потому что до выписки из больницы я, по идее, дожить не могу. А если могу — тогда нет необходимости в немедленной операции. И в экспертизе тоже. Не сомневайся, распишут, чтобы не испортить все дело. А отец даст нам свое родительское благословение! А поскольку решение экспертной комиссии должно быть подписано официальным представителем администрации больницы, этот представитель обязан присутствовать на экспертизе. Он и соединит нас узами законного брака — у него имеются соответствующие полномочия.

— А если он откажется?

— Не сможет — об этом «эксперты» позаботятся. Я же сказал: если откажется — тем самым отменит экспертизу. Да кто ж ему позволит?! Но я думаю, он и сам все понимает — не ребенок. Так что с его стороны сопротивления не будет. Натали, за нас с тобой уже проделали всю организационную работу, скажи только, ты согласна стать моей женой?

— А как я буду выглядеть, если тебя все же признают недееспособным и, не считаясь со мной — твоей женой, отправят на принудительную операцию?

— Не отправят, если ты не позволишь.

— Я?

— Ты. Как только мы поженимся, моим ближайшим родственником станешь ты. И уже не отец, а ты будешь решать — имплантировать мне стимулятор или нет. Я вверяю себя тебе.

Я не очень верил в то, что Натали позволят что либо решать. Но я наделял ее этим правом и отдавал себя в ее власть. Дальнейшее зависело бы только от нее — захочет она воспользоваться своим правом или нет, а я примирился бы с любым исходом. В тот момент меня волновало только одно — ответ Натали: хо чет ли она принять то, что я ей предлагал. А предлагал я себя. И с меня было бы довольно, если бы она просто согласилась взять — а со мной будь что будет.

— Ты так мне доверяешь? — удивилась Натали.

— Как самому себе. И еще, до экспертизы есть время, и я успею составить завещание в твою пользу — пусть «эксперты» за одно и его зарегистрируют. Зря, что ли, они сюда придут! Ответь же, ты согласна выйти за меня замуж?

— Игорь, это так неожиданно… Я не знаю… Я не готова…

— Но ведь совсем недавно ты была готова!

— Игорь, тогда я торопилась выйти за тебя замуж, чтобы осадить твою сестричку и устроить Федора. Но мы ведь отказались от этой глупой затеи! Так зачем к ней возвращаться? Давай не будем торопиться. Подождем до твоего полного выздоровления. Куда нам спешить?

— Это означает — нет?

— Я так не сказала. Я просто не хочу принимать скоропалительных решений. Это серьезный шаг, он требует ответственного отношения. Мы уже один раз чуть было не стали всеобщим посмешищем. Пора научиться делать выводы из собственных ошибок и не повторять их. Понимаешь…

— Понимаю: «Разум хочет быть судьей и дело рассмотреть сначала»[20]. Прости, я не должен был предлагать тебе выйти за меня замуж. Я уже и сам понял, как это глупо и смешно.

— Игорь, ты знаешь, как я к тебе отношусь, но всему свое время — для нашей свадьбы время еще не пришло. Жениться сейчас — глупо и смешно, здесь ты прав. Потому что если мы сейчас поженимся, мы очень скоро возненавидим друг друга и разбежимся.

— Почему?

— Потому что мы будем ежедневно ссориться, и по крупному, — из-за Федора. Ты потребуешь — ты уже требуешь, — чтобы я отказалась от него, а я не откажусь: я ему нужна, он не может сам о себе позаботиться. Поэтому, во избежание семейных ссор и скандалов, я хочу оставаться свободной, пока Федор нуждается в моей помощи и заботе. Прости, что я это сказала, но я предпочитаю называть вещи своими именами — это упрощает дело и способствует взаимопониманию. Игорь, у тебя еще будет возможность сделать мне предложение — позже, когда я разберусь с Федором. А сегодня твое предложение неуместно. Давай забудем об этом разговоре, будто его и не было.

— Хорошо, разговора не было: я ничего тебе не предлагал, и этой темы мы не касались.

— Да, будем считать, что этой темы мы не касались и у нас еще

все впереди. Не обижайся — просто я ко всему подхожу ответственно.

(20 Лопе де Вега «Собака на сене».)

— Я не обижаюсь — я досадую, что испортил тебе настроение своей безответственностью. Прости.

— Настроение мне испортил не ты, а твоя сестра. Из-за нее Федор оказался на улице.

Опять Федор! Натали не забывала о нем ни на минуту! Я попытался представить, что она думала обо мне, пока я морочил ей голову своим предложением. Что только такой эгоист, как я, мог приставать к ней с рукой и сердцем, в то время как Федор «оказался на улице»? Мне не понравилось определение «эгоист». Я не эгоист — я идиот! И это не было преувеличением: я совершенно не врубился в ситуацию и выдал очередной «идиотизм»:

— Он не на улице, он в больнице.

— Да ведь это еще хуже! Потому я и хочу как можно скорее забрать его отсюда. Думала, что смогу сделать это сегодня. Но из-за твоей Марины все рухнуло!

— Мне очень жаль. Но ты можешь успокоиться: сегодня Федору ничто не угрожает. В ближайшие дни тоже. Время терпит.

— Игорь, проблема все равно остается, и ты должен ее решить.

— Я?!

— Да, ты. Ты обещал позаботиться о жилье для Федора. Так придумай что-нибудь!

— Придумать прямо сейчас?

— Да! Потом может быть поздно. Если хочешь, я могу тебе помочь: у меня есть план. Я сниму для Федора квартиру, есть одна на примете, но ты должен дать деньги. У меня своих нет, а к родителям я обращаться не могу, сам понимаешь. А у тебя дома, в секретере, лежит крупная сумма. Это твои деньги или чужие?

— Мои, естественно.

— Одолжи их мне. Я верну. Не знаю, как скоро, но верну. Марина сейчас на работе, и я могла бы поехать и взять их.

— Те деньги трогать нельзя — Марина их видела и знает, сколько там. Если их не станет, а меня признают недееспособным, она поднимет шум и обвинит тебя. Ей известно, что у тебя есть ключи от квартиры?

— Известно. Я вчера при ней открыла ими дверь. Она потребовала, чтобы я отдала их ей, но я не отдала.

— Значит, этот вариант отпадает.

— Что же мне делать?! А все твоя Марина! Позволил ей — она и села тебе на голову! Погоди, то ли еще будет, когда над тобой учредят опеку и она официально станет твоей опекуншей! Вот тогда ты узнаешь цену своему попустительству! Она научит тебя свободу любить!

Натали вела себя так, будто и в самом деле никакого разговора между нами не было и я, всего несколько минут назад, не сделал ей предложение, и она его не отклонила. Я не понимал, как ей это удавалось, потому что сам, не переставая, думал об одном: Натали отмахнулась от меня, как от назойливой мухи. Все, что я мог, — это делать вид, будто все в порядке и ничего не произошло. Но я знал: произошло.

Натали высказалась вполне определенно: сейчас я ей не нужен, потому что сейчас у нее есть Федор. Понадоблюсь, когда она «разберется» с ним. А может, и не понадоблюсь. Мне хотелось сквозь землю провалиться, чтобы там, в тишине и покое, осмыслить ее слова и, заодно, укрыться от нее самой. Я бы с преогромной радостью потерял сознание, однако оно не «терялось» — оставалось при мне, хотя от услышанного мне все же сделалось дурно. Но не настолько, чтобы случился обморок.

Я не мог больше переносить присутствия Натали: мне было стыдно, больно, неловко — и за нее, и за себя. И я мысленно возопил к Богу — больше вопиять было не к кому. Я молил Бога, чтобы Он вывел Натали из палаты или забрал меня — из палаты, из больницы, из жизни… И ради этого я готов был на все, на любые жертвы. Я чувствовал себя как человек, который, неожиданно для себя, проснулся голым на людной площади, и хочет, чтобы Бог убрал либо толпу, либо его… либо площадь.

— Игорь, почему ты молчишь? Скажи, что мне делать! Откуда мне было знать, что ей делать, если я не знал, что делать мне! Чтобы покончить со всем этим, я предложил Натали единственное, чем еще мог распоряжаться:

— Тебе надо поехать ко мне домой, взять мою кредитку — она тоже в секретере, — и в любом банкомате получить по ней деньги. На моем банковском счете не очень много: перед больницей я снял деньги — те, что ты видела. Но кое-что осталось. Запиши мой пин-код. Снимешь всю сумму — ее вам хватит не только на квартиру.

Я не имел привычки носить эту кредитку в бумажнике — в том банке хранились мои «стратегические» резервы. И карточка уцелела. Ее и должна была взять Натали. Кредитку, обеспечивавшую доступ к «тактическим» средствам, я потерял вместе с бумажником, и счет пришлось заблокировать до моего выхода из больницы, хотя там и было не так чтобы много.

— А Марина не сможет обнаружить…

— Не сможет, если к ее приходу кредитка будет лежать на месте. Марина не знает код и не имеет доступа к моему банковскому счету. Так что поторопись.

— Игорь, я беру в долг. Я отдам. Я пойду работать…

Я махнул рукой:

— Не надо. Я даю деньги с одним условием: ты не пойдешь работать. Глупо бросать институт на последнем курсе. Да и Федору вряд ли понравятся такие жертвы.

— Ты даже не представляешь…

— Представляю. Поторопись, тебе надо успеть положить кредитку на место и не столкнуться с Мариной.

— Игорь, ты сделал доброе дело!

Натали заговорила словами Федора! Меня передернуло.

— Сомневаюсь. И вообще, добрые дела — не по моей части.

Я просто обнулил банковский счет. Тебе пора. Поторопись.

— Да, уже иду. Игорь, если я сегодня перевезу Федора на квартиру, мы с тобой какое-то время видеться не будем: я не смогу надолго оставлять его одного. Мне придется все время быть с ним, пока он не освоится в новой для него обстановке — за стенами больницы. Так что ты не беспокойся, если я не буду тебя навещать…

Палата поплыла у меня перед глазами, и Натали тоже куда то уплыла…


***


Когда пришли «вершители судеб», я был уже в форме — более или менее. Правда, в носу опять оказалась кислородная трубка, которую утром с меня сняли за ненадобностью. Но теперь она была мне нужна, и я философски отнесся к тому, что доказательство моей физической немощи налицо, точнее, на лице, и что это во многом облегчает задачу экспертов и усложняет мою.

Мы с Олегом позаботились, чтобы утро я встретил с ясной головой, а не на «автопилоте». Голова и была ясной до прихода Натали, зато, когда я очнулся после ее ухода, в моей голове был полный вакуум — даже «автопилот» отключился. Но нет худа без добра! По крайней мере, я не испытывал неловкости или смущения оттого, что оказался предметом пристального внимания людей, от мнения которых зависела моя дальнейшая судьба. Я даже находил своеобразный черный юмор в том, что эксперты, сами того не подозревая, беззастенчиво рассматривали человека, которого только что отвергла любимая девушка, и определяли, адекватно ли он реагирует на ситуацию, не имея ни малейшего представления о ситуации! Мне вдруг захотелось признаться им, что реагирую я неадекватно, потому что, реагируй я адекватным образом, я предложил бы им всем бесплатный «круиз» куда подальше, а сам бросился вдогонку за Натали. Ну, может быть, заскочил бы еще на минутку к Федору и кое-что ему «популярно» объяснил.

Но я не признался — подумал, что броситься вдогонку за Натали я как раз и не могу… Да и не хочу.

Поначалу «беседа» не очень ладилась: как ни странно, все испытывали смущение — все, кроме меня и моего лечащего врача, Олега. Не смущались только мы с ним. Он незаметно кивнул мне на двоих, мужчину и женщину, и я понял, что это и есть психиатры. Они сидели от меня дальше, чем все остальные, и я не мог их толком рассмотреть. Да я, собственно, и не рассматривал никого. Отец принес мои очки, но я их не надел, а держал в руке — подумал, что если добавлю их к кислородной трубке, которая пересекала лицо от уха до уха и двумя отводами входила в нос, буду выглядеть законченным идиотом. Поэтому, без очков, видел я не очень ясно — и находил в этом преимущество: все, кроме меня, были, как на подбор, в очках и смотрели на меня, а я… А для меня все были на одно лицо, и лицо это слег ка расплывалось. Однако мой «маневр» с очками не остался не замеченным. Психиатр мужчина поинтересовался:

— А почему вы не надеваете очки?

Это его не касалось, и тон его мне не понравился: он говорил так, будто перед ним была мартышка из басни Крылова, не ведающая, что люди делают с очками. Таким тоном со мной можно будет разговаривать после экспертизы — и только если надо мной учредят опеку, — но никак не раньше. Захотелось выдать ему: не видишь, что ли, на ушах уже груз лежит — кислородная трубка, положу сверху очки — уши отвалятся, чай, не железобетонные. Но тут же вспомнил, что экспертиза — не что иное, как результат моих невинных шуток с отцом, и шутить с психиатрами сразу расхотелось. Пришлось наступить на горло собственной песне и ответить просто и без выкрутасов:

— Потому что я и без очков хорошо слышу.

Ответ был не очень вежливый, но обстановка разрядилась: Олег хмыкнул, кто-то рассмеялся, мой «собеседник», кажется, тоже улыбнулся.

Заботами Олега меня втихую, сразу после того как взяли кровь на анализ, накачали препаратами, которые должны были хоть как-то подбодрить меня на время экспертизы. Даже в капельницу сестра что-то впрыснула. Возможно, это был всего лишь психологический прием, рассчитанный исключительно на самовнушение, но он свое дело делал — я был спокоен, и меня не волновала даже боль, которая после разговора с Натали сдавила сердце и не отпускала. Я был уверен, что о ней никто, кроме меня, не узнает, и она не испортит общей картины. Впрочем, испортить «картину» было проблематично: все, что можно, уже было испорчено нашими общими усилиями — моими и Натали.

На Бога я в тот момент не надеялся: если Он допустил экспертизу, значит, предоставил мне самому разгребать то, что я нагреб. Я счел это справедливым.

В течение какого-то времени врачи спрашивали — я отвечал, и с ужасом думал о тех «вопросиках», которые они приберегали под занавес. Потом меня вежливо попросили дать оценку моему «физическому состоянию».

О своем состоянии я особенно не распространялся: добросовестно перечислил все симптомы, но давать им оценку не стал — чтобы не придрались и не обвинили в необоснованном оптимизме или излишнем пессимизме, одним словом, в неадекватном восприятии. Но им нужны были не симптомы, им нужна была именно моя оценка! За этим они сюда и пожаловали. Мужчина психиатр решил меня «разговорить» и начал целенаправленно задавать вопросы:

— А вас не тревожат мысли, что сердце может снова остановиться?

— Нет, не тревожат. Я знаю, что когда-нибудь это неизбежно произойдет.

Психиатр меня, очевидно, не понял, и спросил:

— А почему вы не хотите предотвратить это?

Теперь я «искренне» удивился:

— А вы полагаете, это возможно?

— Конечно, — ответил он, тоже искренне и без тени сомнения. — У современной медицины есть средство, и оно широко используется.

Я не ожидал, что он так легко попадется. Но он попался! Это было невероятно и настолько неожиданно, что я нацепил очки и сначала взглянул на «психа», а потом обвел взглядом присутствующих. Я не ошибся — они тоже всё слышали. Отец был раздосадован и смущен одновременно и в мою сторону не смотрел. Зато Олег смотрел — и давился смехом. Он понял, что мы подразумеваем разное: я — momentum more[21], а «псих» — кардиостимулятор. Меня тоже начал душить смех: все, никаких провокационных «вопросиков» не будет, теперь я просто не позволю их задать! Я с облегчением сдернул очки — дело сделано — и рассмеялся, от души. Даже боль утихла.

— Игорь, успокойся, — бросился ко мне отец. — Тебе нельзя… Но я не мог остановиться и, захлебываясь смехом, предложил, на радостях, эксклюзивную интерпретацию нашего диалога — хотел, чтобы не только мне было весело:

— Точно… Есть… одно средство… «На бруньках»[22]. Пять капель[23]… перед едой… «П’ята крапля… остання — за наші… бажання…»[24] Все… Не могу! Господа… дальше… без меня!

— Игорь! Тебе нельзя так смеяться… — Отец не оценил по достоинству ни мой юмор, ни комичность ситуации. Он еще не понял, что их затея провалилась: теперь я хозяин положения, эту лавочку я сейчас прикрою — погуторили и будя. Мне нельзя так смеяться? Хорошо, нельзя так нельзя. И я ответил ему и всей честной компании:

— Ну так… не смешите…

(21Помни о смерти (лат.)

22«Есть одно средство — «На бруньках». — Реклама водки «На бруньках» на украинском телевидении.

23«Пять капель» — название водки.

24«Пятая капля, последняя, — за наши желания» (укр.) — Реклама водки «Пять капель» на украинском телевидении.)

Тащился[25] не только я — приторчали[26] все, но я был единственный, кто не сдерживал своего веселья и оттягивался[27] от души. Меня пытались урезонить, но тщетно: смеяться я перестал, но от дальнейшего участия в «застолье» наотрез отказался:

— Это несерьезно, господа. И я не вижу необходимости в моем дальнейшем участии. Заключение о моей адекватности вы, равным успехом, сможете составить и без меня.

На этом освидетельствование закончилось — без меня им было неинтересно. Все потянулись из палаты.

Олег подошел ко мне, и мы пожали друг другу руки. Победа! Я выиграл «процесс».

Отец был уже у двери, когда я окликнул его:

— Ты еще зайдешь ко мне?

Он понял, что я обращаюсь к нему, и, не оглядываясь, молча кивнул. Мне стало не по себе от мысли, что отныне так будет всегда: отец даже смотреть не станет в мою сторону, и почувствовал, как боль опять начала сжимать свои «тиски».

Все ушли, я остался один. Я понимал, что мой смех, при желании, можно истолковать как хулиганскую выходку. Хотя причина его была иной — я смеялся, потому что понял: я спасен. Но отец, и я это видел, истолковал его иначе: как вызов ему. Я знал: он не простит мне, не простит и себе. Мы будем встречаться, будем разговаривать, но сегодняшняя «экспертиза» всегда будет стоять между нами. И мы будем отводить взгляд, чтобы наши глаза не встретились и мы не прочитали в них то, о чем не говорим, но о чем всегда помним. Я не хотел терять отца — на сегодня довольно и того, что потерял Натали.

(25Наслаждался, испытывал удовольствие (сленг).

26Повеселились, получили удовольствие (сленг).

27Здесь: веселился (сленг).)

И я стал искать способ все исправить и разрушить стену отчуждения, пока эта стена не отгородила нас друг от друга. Я размышлял, как мне убедить отца, но в душе понимал, что существует только одно решение проблемы. И если я хочу что либо исправить, я должен убедить себя принять это решение. Все во мне протестовало, но к приходу отца решение было принято — окончательно и бесповоротно: я выиграл процесс, но должен выхлопотать обвинительный приговор. Я — адвокат — решил предать своего клиента — себя. Сон повторялся, но теперь наяву…

Отец вошел в палату, сел на стул возле меня и спросил — уста ло и безнадежно:

— Что ты хотел, Игорь?

— Я согласен.

— С чем ты согласен? — переспросил отец.

— Не с чем, а с кем. С тобой. Давай свой кардиостимулятор.

— Как тебя понимать?! Ты же вчера и слышать не хотел!

— Вчера я был не прав. Па, извини, что трепал тебе нервы. Отец посмотрел мне в глаза — я выдержал взгляд. Он наклонился и обнял меня. Только этого недоставало! С тех пор как я вырос, «телячьих нежностей» с сыном он себе не позволял. С Мариной — другое дело! А мне либо, шутя, отвешивал подзатыльник, либо трепал шевелюру. Последнее считалось высшим проявлением отцовской любви. Но чтобы обнимать?! Такого я не помнил с отрочества.

— Что изменилось со вчерашнего дня? — поинтересовался он. Многое изменилось, всего не перечесть, но я ограничился малым:

— Сейчас объясню, следи за ходом моей мысли. Я по-прежнему считаю, что один из нас не прав, но не хочу выяснять, кто именно, потому что узнать это смогу только в том случае, если прав я. Если же прав ты, я этого никогда не узнаю, — я был доволен «спичем». Логически он, на мой взгляд, был безупречен. И без лишней патетики. Мне так понравились мои умозаключения, что я решил развить их — уже не для отца, а для себя самого: решение то я принял, но убедить себя мне так и не удалось: — Я уверен в своей правоте, но, в силу аналитического склада своего интеллекта, я, сугубо теоретически, допускаю ничтожно малую вероятность ошибки и рисковать не хочу — слишком высока для меня цена риска. К тому же из нас двоих, спорящих, ты — врач, и мы не в равных условиях: у тебя — преимущество. Учитывая все вышеизложенное, я…

Отец рассмеялся и взъерошил мои отросшие волосы:

— Все будет честно, адвокат! Обещаю не воспользоваться своим преимуществом. Ну ты и зарос!

— Что значит «честно»? А здесь разве стригут?

— Пригласим парикмахера, не проблема. А честно — значит честно. Я не воспользуюсь твоим согласием без крайней необходимости — только когда ситуация станет критической. Объективно, она уже критическая, но пока ты лежишь — все под контролем и можно еще немного подождать, хотя… Но и ты будь человеком: никаких перегрузок, волнений, переживаний…

— А как…

— А вот так! Не ищи их сам. Договорились?

— Договорились. — И мы ударили по рукам. Отец с большим удовольствием двинул бы меня по затылку, но от подзатыльника меня защищала подушка. У больных тоже есть свои преимущества!

Он, на радостях, еще раз запустил руку в мою шевелюру:

— Теперь я понимаю, за что тебе платят деньги!

Я мысленно добавил: «И немалые».


***


Меня оставили в покое. Ни Натали, ни Федор не приходили, и, я знал, уже не придут… Из-за Федора я не переживал и был бы рад не видеть его до конца своих дней. Но Натали… Я не хотел думать о ней. Если думать, она, из живой Натали, превратится в воспоминание, потому что нас теперь связывало только прошлое и воспоминания о нем. А воспоминания — иллюзия, тщетные попытки вернуть в свою жизнь то, чего в ней уже нет. В моей жизни теперь не было Натали. И я насильно заставил себя думать о другом. Я думал об экспертизе, еще раз прокрутил в уме диалог с «психом». Вспомнил разговор с отцом, подумал о маме, о том, рассказал ей отец о моих делах или нет, вспомнил, что обещал ей позвонить и не позвонил. Вспомнил, что мама — человек верующий, и подумал, молится она обо мне или нет. Решил, что молится, и, кто знает, возможно, ее молитвами я и выжил. От мамы и ее молитв мысли переметнулись к Богу и к той ночи, когда я ощутил Его присутствие. Сегодня Он тоже был со мной. Я Его никак не ощущал, пока «псих» не споткнулся на ровном месте, — тогда я понял, что Бог не оставил меня один на один с экспертами. И поблагодарил Его.

Голова совсем отяжелела — я вторые сутки не спал, но спать по-прежнему не хотелось. Я так устал от всего, что мне уже ничего не хотелось. Разболелась нога. Наверное, про обезболивающее опять забыли. Я и сам не помнил — вводили его сегодня или нет. Я не стал звать сестру — пусть нога болит, чем сильнее, тем лучше, может, думать не смогу. Думать не хотелось, но мысли сами в голову лезли и тяжело, как камни, ворочались в ней.

Что дала мне та ночь, помимо остановки сердца и ощущения «присутствия»? Ничего! Я тогда так и не уяснил, с чем столкнулся. Та ночь обогатила меня только экстремальными ощущениями, такими же переживаниями и остановкой сердца как закономерным результатом.

Я помнил свои впечатления: реальное присутствие чего-то невидимого. Но это продолжалось очень недолго. От той ночи осталось только ощущение присутствия, и оно постепенно стиралось. По остроте и силе оно уступало словам: «И Слово было Бог». Слова я мог осознать разумом, сохранить в памяти, но ощущение — это нечто неопределенное, что то, что нельзя понять, можно только испытать, почувствовать. И осмыслить тоже нельзя — осмысливать придется не явление, а себя и свои чувства, да и то по воспоминаниям, всякий раз привнося в них что то, чего изначально не было.

Я подумал, что, может быть, я потому и не мог определить, с чем соприкоснулся, что судить об этом мог лишь по своим ощущениям. Я имел дело не с Богом, а с самим собой, со свои ми чувствами и впечатлениями. Я, как змея, кусал собственный хвост, а Бог оставался в стороне.

Боль в ноге разыгралась вовсю, и настроение окончательно испортилось. Даже мысли о Боге — для меня новые, вдруг стали неинтересными: я снова подумал о сегодняшнем дне, и увидел его в черном свете. Бог был сегодня со мной — «прокол» психиатра тому доказательство. Ну и что? Бог помогал мне, но не позволял воспользоваться плодами Его помощи. Я не только ничего не приобрел — я потерял даже то, что имел. Во всем этом не было никакого смысла — во всяком случае, я его не видел. Зачем нужна была победа на экспертизе, если после нее мне пришлось едва ли не умолять отца принять мою полную и безоговорочную капитуляцию?! Спасибо, отец сам, по собственной инициативе, все же оговорил условия сдачи. Почему Бог так поступает со мной? Дает — и тут же отнимает. Нет, даже не отнимает — ждет, чтобы я сам отдал, добровольно. И я отдавал, и уже не знал, чего хочу, зато знал совершенно определенно, чего не хочу, — жить…

Вошел Олег — улыбающийся, довольный.

— Ну, скажу тебе, экспертиза была — класс! Я такого не ожидал! — его настроение явно не совпадало с моим. — Они даже обсуждать не стали. Вышли из палаты — и ржать начали. При тебе сдерживались, ну а в коридоре сдерживаться перестали. Мужик-психиатр попытался возмущаться: мол, что ты себе позволяешь и по какому праву ты их всех дураками выставил. Но дамочка, молодец, сказала ему, что дураком себя выставил он сам, а ты всего лишь выставил всех из палаты, а это разные вещи. Кстати, она заявила твоему отцу, что ты, конечно, тот еще наглец, но прекрасно знаешь, чего хочешь, и умеешь добиваться своего. И что, если ей понадобится адвокат, она обратится к тебе. Я, кстати, тоже. И, знаешь, будет очень жаль, если своим упрямством ты лишишь нас этой возможности.

Стало понятно, почему отец назвал меня адвокатом.

Но сегодня я проявил себя исключительно как «наглец», а не как адвокат — все было сделано за меня и дано мне в руки в готовом виде. Я же, в силу своих адвокатских навыков, сумел всего лишь правильно воспользоваться этим. Моей заслуги здесь не было — только ленивый не воспользовался бы.

— Так меня признали нормальным? — это был риторический вопрос: ответ я знал.

— Говорю тебе: они даже не обсуждали твою «нормальность» — это не подлежало обсуждению. И ведь что интересно, начиналось очень серьезно. Настрой у них был боевой. Я думал, вопрос уже решен, и они всего лишь соблюдают формальность: нельзя вынести вердикт, не увидев тебя, — вот и пришли на тебя посмотреть и себя показать. А как повернулось!.. Видно, Бог тебя любит.

Я уже второй раз слышал это выражение. И оба раза оно относилось ко мне.

— Если бы любил, не допустил бы ни экспертизы, ни…

— На экспертизу не греши! Ее не было. Был показательный процесс. И вы на нем блеснули, господин адвокат! Сестрички теперь будут у вас автограф просить! А почему ты невеселый? Не рад?

— Рад.

— Игорь, тебе нехорошо?

— Нога.

— Ну, нога не сердце — биться не перестанет! — И уже серьезно: — Сильная боль?

Я кивнул. Сильная боль, а нога болела немилосердно, — хороший предлог, чтобы отвязаться от Олега.

— Сейчас укол сделаем — уснешь. Жаль, — вздохнул он.

— Что жаль? Укол? Кстати, от уколов, которые уснуть позволяют, я отказался.

— Я не формалист — так и быть, кольну ради праздника. Ты заслужил. А жаль, потому что к тебе посетитель. Я не пускал, хотел, чтобы ты отдохнул. Теперь уже не пущу — ты спать будешь. Жаль.

— Ну если тебе жаль — тогда впусти. Укол подождет.

— Думаешь? А может, пусть посетитель до завтра подождет?

— А что за посетитель? Федор? — Я подумал, что Федор мог, по простоте душевной, прийти попрощаться.

— Нет, Федор в своей палате. Ну, пойду насчет укола распоряжусь.

— Не надо уколов. Впусти.

— Ладно, уговорил! Впущу на пару минут — пока инъекцию приготовят. — Он приоткрыл дверь и сказал в коридор: — Прошу.

Я не знал, кого увижу, но никак не ожидал увидеть Натали. Однако увидел — в палату вошла она.

С меня словно плита бетонная свалилась — так стало легко. Бог был со мной! Напрасно я роптал на Него — Бог посмеялся над экспертизой, Он помирил меня с отцом, Он вернул Натали…

Натали что-то говорила, но я не вникал в слова — смотрел на нее, слушал ее голос и наслаждался беспредельной легкостью и близостью Натали. Я словно парил в невесомости — не ощущал ни койки под собой, ни себя самого, слышал только любимый обволакивающий голос и медленно кружил в нем.

Даже боль меня оставила — не прошла, но «болела» сама по себе и ко мне отношения не имела. Я мог бы протянуть руку и коснуться Натали, если бы счастье не сделало мои руки бессильными. Мною владела истома блаженного покоя, и я боялся нарушить ее вздохом или движением.

Но слова все же нашли дорогу к моему сознанию, и иллюзии рассеялись: Бог не возвращал Натали.

Истома прошла, блаженство иссякло, и я из заоблачных далей вернулся на грешную землю: шмякнулся на койку, а сверху камнепадом посыпались слова Натали:

— Игорь, ты должен поговорить с ним и убедить его!

— Кого и в чем? — я не въехал в тему.

Жаль, что Олег не настоял на своем и не сделал укол, — я бы уже спал, ничего не слышал, и мне не надо было бы никого ни в чем убеждать.

— Ты не слушал?! Я же объясняю: Федор не хочет «самовольно» уходить из больницы. Говорит, что надо соблюдать порядок, иначе ему не дадут справку! Она ему нужна?! Объясни ему… — Натали осеклась, словно ее осенила внезапная догадка. Так и оказалось: — Игорь, признавайся, это ты ему внушил?

— Нет, не я.

— Ты видел его сегодня?

— Нет.

— А когда же ты успел обработать его?

— Я его не обрабатывал.

— Да кто, кроме тебя, мог просветить его насчет «порядка», справки и всего прочего?!

— Не знаю. Может быть, Федор проконсультировался со своим адвокатом?

— С тобой? Ты — его адвокат?

— Нет, я не его адвокат, и я его не консультировал.

— А кто? Кто его консультировал?

— Спроси у него — я не знаю.

Когда-то давно мы с Федором оказались свидетелями скандала: жене нашего сбежавшего соседа по палате отказывали в выдаче документов — ее муж самовольно покинул больницу, и никаких справок и больничных листов ему не полагалось. Не иначе, Федор это запомнил. Что ж, молодец.

— Я его сейчас приведу, и ты ему все, как следует, объяснишь, — не унималась Натали.

— Не буду я ничего объяснять.

— Что?! Не будешь объяснять?! Да я уже квартиру сняла, в своем подъезде, и заплатила аванс за полгода вперед!

Мне стало смешно — так же безудержно смешно, как во время экспертизы. Я не смог удержаться и расхохотался:

— Натали, не огорчайся! Больница большая, походи, поспрашивай — может, найдешь желающих пожить «на халяву» в одном с тобой подъезде! Только особо подчеркни, что за все уплачено! Ну а если «халявщики» не откликнутся, что маловероятно, — придется тебе самой там поселиться! Квартира, случайно, не на твоем этаже?

— Решил поиздеваться надо мной? Не хочешь объяснять Федору? Тогда я тебе объясню: квартиру я сняла на твои деньги. И перевезла туда твои вещи.

— Мои вещи?!

— Да, твою одежду — ты ведь отдал ее Федору. Не так ли?

— Что, всю одежду забрала?! И даже галстука мне не оставила? — я опять расхохотался.

Веселый выдался денек! Если бы нога так отчаянно не болела, я бы, наверное, умер от смеха.

— Волк, коза и капуста! С Федора начинать надо было, а не с «капусты»! Натали, твое счастье, что меня признали дееспособным. В противном случае сидеть тебе в каталажке за ограбление квартиры! О чем ты думала, когда тащила эти тряпки? Боялась, что я приду и все их на себя надену? Неужели нельзя было дождаться заключения экспертизы?

— Нельзя. Над тобой могли опеку учредить — Марина уже считала себя твоей опекуншей. И она могла сменить замок — я ведь не отдала ей ключи. Поэтому я решила забрать вещи сегодня, пока была такая возможность. А галстук я тебе оставила.

— Натали, скажи мне как старому знакомому, чем Федор так глубоко потряс твое воображение, что ты голову из-за него потеряла?

— Голову я потеряла много раньше — кому как не тебе это знать!

— Найди ее, Натали, она тебе еще пригодиться.

Наш тет-а-тет нарушил Олег — пришел, чтобы собственноручно ввести мне обезболивающее и таким образом засвидетельствовать свое почтение Натали:

— Минут через пять он уснет, — отозвался он обо мне в третьем лице, как если бы я уже спал беспробудным сном и ничего не слышал, — а пока можете побыть с ним.

— Не надо с «ним» быть, — вмешался я, — «он» хочет побыть один. Всего доброго, Натали. Тебя Федор ждет.

Натали ушла, а я, прежде чем уснуть, успел спросить у Бога, зачем Он растягивает эту пытку и почему выбрал в палачи Натали. В отношении кандидатуры «палача» у меня, правда, имелись сомнения: а Бог ли ее выбирал?

Какая ясность была утром: выбор сделан, решение принято — все взяла на себя Натали! Я так думал. А выходит, ошибался. Выбор не был сделан, и решение не было принято — я сам должен сделать свой выбор и принять для себя решение. И никто, даже Натали, за меня этого не сделает.

И я в очередной раз — в третий — переосмыслил события сегодняшнего дня. Бог смешал планы экспертов и лишил их права решать — но лишь для того, чтобы передать это право мне. Решение было принято — именно то, которого я так не хотел и боялся, — и принял его я. Я сам! Я был поставлен перед выбором: отец или это решение. И я сделал выбор. И отец тоже сделал свой выбор, и тоже принял решение: «Обещаю не воспользоваться твоим согласием без крайней необходимости». Теперь мне оставалось лишь надеяться, что Бог не допустит «крайней необходимости». Отец тоже на это надеялся, хотя слабо верил, что все обойдется, а в Бога не верил вообще.

Сегодня я уже подписал себе приговор. Подписать еще один? Похоже, придется — кто другой за меня это сделает?!

Я выполнил свое «домашнее задание» и вывел для себя «тему дня»: никто не сделает за меня то, что я должен сделать сам. Нечего и надеяться — Бог за этим проследит.

«Голову я потеряла много раньше — кому как не тебе это знать!» Ложь! Я больше не хотел себя обманывать. С ложью покончено, и выбор сделан, во всяком случае, мною.


***


Я проснулся ночью. Какое-то время лежал, думая только о том, что сейчас ночь, а я не сплю. Не знаю, как долго я осмысливал этот факт, но только в результате окончательно пробудился и понял, что мне уже не заснуть. Перспектива еще одной бессонной ночи не вдохновляла. Минувшей ночью я был на подъеме, а теперь чувствовал себя уставшим и разбитым. Валяться без сна, в полном одиночестве, не хотелось. Я вдруг ощутил тоску по нормальной жизни, когда, если не спится, можно подняться с постели, выйти на кухню, сварить себе крепкого кофе и пополнить таким образом запасы бодрости и оптимизма. Захотелось кофе — большую чашку, крепкого и горячего. Я даже запах ощутил и стал принюхиваться. Сначала подумал, что это галлюцинация, — разыгралась фантазия, потому и мерещится всякое. Но потом понял, что моя фантазия тут ни при чем. Пахло кофе — хорошим свежесваренным кофе.

Дверь палаты была приоткрыта, и я понял, что запах проникает из коридора. Кто-то пьет кофе. Кто бы это ни был, но ему придется поделиться со мной. Я нажал кнопку вызова сестры. Она тут же вошла, и запах усилился. Значит, кофейком заправлялась сестричка. Понятно, ночное дежурство.

— Вам нехорошо? — она наклонилась ко мне, и я почувствовал, как «кофейно» пахнет ее дыхание.

— Пока нет, но если вы не поделитесь со мной кофе — я умру, — я не шутил, мне до смерти хотелось кофе.

— Вам — кофе?!

— А почему бы и нет? Вводят же мне кофеин!

— Не кофеин…

— Какая разница? Сестра, кофе остынет! Скажите, что вам жалко…

— Мне не кофе, вас жалко!

— Ну так пожалейте меня, дайте кофе. Я много не прошу — поделимся по-братски, по полчашки каждому.

— А если приступ спровоцируем?

— Умереть я могу в любой момент, а еще один случай кофейку попить может и не представиться.

— Я без врача не могу.

— С врачом придется на троих делить.

— А если вам плохо станет?

— А что, без кофе мне плохо не становилось?! Сестра, решайтесь скорее — холодный же пить будем!

Сестра секунду другую постояла, подумала, вышла и вернулась с двумя чашечками кофе. Одна предназначалась мне.

Она подняла повыше изголовье кровати, и без того высоко поднятое — так мне легче было дышать, — села возле меня и поднесла чашку к моим губам.

— Нет, так не пойдет! Пить будем самостоятельно — каждый за себя! — взбунтовался я.

— А если вы опрокинете чашку?

— Думаете, я впервые кофе пью?

— В таких условиях вы его, я думаю, еще не пили!

— Все однажды приходится делать впервые. Не беспокойтесь, справлюсь.

— Если на вашей постели обнаружат кофейное пятно — меня уволят без выходного пособия. Лучше я сама буду вас поить. Соглашайтесь или вообще кофе не получите.

— Согласен. А вы как же?

— Обо мне не беспокойтесь.

Мы «откушали» по чашечке черного кофе. Правда, чашечки вмещали не больше двух глотков, но я и от них забалдел.

Плохо мне не стало: сердце поколотилось, сестра понаблюдала за графиком на мониторе — и все обошлось.

— Ну теперь вы точно спать не будете! — резюмировала она.

— Не буду, точно.

— Хотите, я вам опять почитаю?

— Если вас…

— Когда на мой кофе посягали, вы таким вежливым не были!

— Каюсь! А за кофе спасибо. Не помню уже, когда в последний раз его пил.

— Только что!

Сестра отнесла чашки и вернулась в палату.

— Что будем сегодня читать? Вы нашли свою книгу?

— Мы ее вчера прочитали.

— Так вы Евангелие искали?!

— Да, Евангелие от Иоанна.

Она рассмеялась, я тоже улыбнулся. Читать нам было нечего.

— А у вас при себе никакой книги нет? — спросил я на всякий случай. — Я мог бы слушать с того места, на котором вы остановились.

— У меня ничего нет — на дежурстве читать нельзя.

— Жаль…

— Не огорчайтесь, что-нибудь придумаем. У кого бы одолжить до утра книгу?

— Одиннадцатая палата далеко отсюда?

— Нет, на этом этаже в левом крыле.

— Там у одного парня есть Библия.

Сестра отправилась к Федору за Библией. Вернулась с книгой:

— Я их дежурную сестру попросила, она пошла в палату и нашла! Что будем читать? С самого начала? С Книги Бытия?

— Нет. Вы, случайно, не знаете, в каком из оставшихся трех евангелий наиболее подробно описаны Гефсиманский сад и арест Христа? — я вспомнил рассказ Федора и захотел сравнить его с Евангелием.

— Сейчас посмотрим.

Сестра принялась просматривать содержание:

— Евангелие от Марка — очень маленькое, в нем вряд ли будет подробное описание. Остаются от Матфея и от Луки. Оба евангелия примерно одинаковые по объему — от Луки на страницу больше. Которое будем читать?

— Давайте от Луки, только не с начала, а с Гефсиманского сада. Хорошо?

— Как скажете.

Сестра полистала книгу, нашла нужное место и начала читать: «И вышед, пошел по обыкновению на гору Елеонскую; за Ним последовали и ученики Его. Пришед же на место, сказал им: молитесь, чтобы не впасть в искушение. И Сам отошел от них на вержение камня и, преклонив колена, молился, говоря: Отче! О если бы Ты благоволил пронесть чашу сию мимо Меня! Впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет…»

Повторилось то же, что было минувшей ночью: первые слова, которые она прочитала, — слова Христа, — я вполне мог присвоить и считать своими. Они полностью вмещали мое желание: чтобы чаша сия обошла меня, чтобы не возникла «крайняя необходимость». И хотя я просил о своем, но теми же словами, что и Христос. Я мысленно повторил, как свои собственные, и другие Его слова: пусть будет не моя воля, — которой меня так никто и не лишил! — а воля моего отца. Я согласился на кардиостимулятор, хотя знал, что он мне не нужен.

Притом что молитва была одна, «чаши» у нас были разные: Отец Иисуса обрекал Своего Сына на смерть, а воля моего отца была — чтобы я жил. Я ничего против не имел — мне хотелось жить… но без стимулятора.

И я попросил Отца, не своего земного, а Того, к которому обращался Иисус, чтобы Он пронес «чашу сию» мимо меня: пусть «крайняя необходимость», о которой говорил мой отец, не возникнет — пусть отец не сочтет, что ситуация выходит из под контроля, и не потребует операции. Я выживу без стимулятора, и прекрасно обойдусь без него в дальнейшем. У меня нет сердечных болезней, а все эти аритмии пройдут. Они уже проходят — за последние сутки я ни разу не потерял сознания. Все проходит. Пусть не так быстро, как хотелось бы, но проходит. Врачи этого еще не видели, но я уже чувствовал: «Отец, — обратился я уже к своему родному отцу, — подожди еще немного, и ты убедишься, что из нас двоих прав я! Запасись терпением — и у тебя будет возможность признать, что ты ошибался!»

Сестра дочитала до конца, и мы договорились, что следующей ночью, если у меня снова будет бессонница, мы продолжим чтение. Библию я просил оставить мне — сказал, что сам все улажу с ее владельцем. Она согласилась.

Наступило утро. Все было хорошо, пока я, совершенно неожиданно для себя, не потерял сознание. Но когда в палату вошел отец, я чувствовал себя неплохо, даже слабость вроде бы прошла. Отец был чем-то расстроен, но старался это скрыть. Я поинтересовался, в чем дело, он не хотел говорить, я настаивал, он сдался:

— Не нравятся мне твои обмороки.

— Мне, думаешь, нравятся? Но ситуация пока под контролем?

— Пока да. Но, раньше или позже, тебе нужно будет встать с постели.

— Встану.

— Не сможешь — потеряешь сознание.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что помимо всего прочего, вставать тебе придется на костыли. И какое-то время передвигаться с их помощью. Такая нагрузка — не для твоего сердца.

— А может, оно к тому времени будет в порядке.

— Я бы очень этого хотел…

Отец произнес это так, что я понял: к тому времени в порядке оно не будет.

— Когда мне разрешат встать?

— В твоем состоянии такая постановка вопроса некорректна.

— Хорошо, абстрагируемся от сердца. Когда Олег позволил бы мне встать на ноги, при условии, что с сердцем у меня все в порядке?

— Точно сказать он затрудняется. С левой ногой все в порядке — скоро снимут гипс. С правой хуже. Советую в ближайшие две недели не обращаться к нему с этим вопросом — ответ тебе не понравится.

— Понятно.

Я подумал, что за две недели, скорее всего, сердце придет в норму. И даже если его работа за это время полностью еще не восстановится, улучшение будет очевидным. В этом я не сомневался.

— Как мама?

— Передает тебе привет. Хочет увидеть.

— Думаешь, ей можно меня показывать?

— Потому и не «показываю», что не стоит ей тебя видеть. Выглядишь ты, между нами мужчинами, не очень.

— Давай пригласим парикмахера, — я хотел немного развесе лить отца.

— И гримера! Ты смотрел на себя в зеркало?

— Нет.

— И не смотри! — отец изобразил улыбку. — Нога беспокоит?

— Немного. Мне обезболивающее дают, ты же знаешь. А какие с ней проблемы?

— Воспалительный процесс купировали, но…

— Па, а ты не мог бы по-русски?

— Сделают рентген, можно будет что либо сказать. Пока рано.

Было понятно, что рентген — отговорка, отец и сейчас мог бы кое-что сказать, но не хотел меня расстраивать. Тщетная предосторожность: я не только знал от Олега, что кости плохо срастаются, но и ощущал, что на деле означает это самое «плохо». О ногах в последнее время я не думал — только когда болели. Больше занимали другие проблемы. И хотя здесь тоже проблема уже довольно четко обозначилась, меня она не особенно беспокоила. По-видимому, одновременно и остро реагировать на все человек не может и воспринимает свои неприятности в порядке строгой очередности — сначала одно, потом другое. В моей «табели о рангах» ноги относились к разряду «другое», и подумать о них я собирался «потом».

— Ампутация, надеюсь, не грозит? — я сказал это шутя — ничего подобного я и в кошмарном сне не допустил бы.

— Игорь, — взмолился отец, — не шути так! Ты меня своими шуточками до инфаркта доведешь!

Мне стало стыдно: шутка действительно была низкого пошиба. Я украдкой взглянул на него… И увидел, как он сдал: осунулся, похудел, постарел, седины стало больше… Всего этого я не замечал. Отец выглядел невероятно усталым. И я подумал: а спит ли он по ночам? Или лежит без сна и думает, доживу ли я до утра? А утром приходит ко мне, сталкивается с моим упрямством, страдает от собственного бессилия, уходит и уносит с собой свое отчаяние. Бессонные ночи и безрадостные дни… Как он при этом еще и работает?!

Я превратил его жизнь в постоянную, непрекращающуюся пытку. Он, наверное, стал бояться телефонных звонков — а вдруг это звонят из больницы, чтобы сообщить, что я… А рядом с ним — мама, и он должен скрывать от нее правду, делать вид, что все в порядке, и думать о том, что будет с ней, когда случится неизбежное, — он ведь не сомневался, что без операции неизбежное случится. Он ошибался, но как его переубедить?! Он ведь так и будет жить — в постоянном страхе за меня.

Мне стало плохо — уже не только морально, но и физически. Отец это заметил:

— Что с тобой? — Он наклонился ко мне, но смотрел на монитор. Я знал, что монитор ничего не покажет, — со мной было то, что аппаратура не фиксировала: меня просто сдавила боль.

Но не так, чтобы совсем скрутила, — поприжала. Дышать я мог, говорить тоже. Аппаратура это мое состояние, без аритмии и замедления пульса, не фиксировала. Поэтому я ответил, зная, что он не поймает меня на лжи:

— Ничего, просто задумался. Расскажи, как дома, как мама, как Марина.

Мне надо было прийти в себя — пусть отец рассказывает, а я тем временем соберусь с мыслями. Меня потрясли произошедшие в нем перемены. Как же мама выглядит?!

Я ночью молил Бога, чтобы для меня не настала «крайняя необходимость» и отец не воспользовался моим согласием. Для меня она и не настала, а вот для него… Что с ним будет, если ему придется и дальше выносить эту пытку? Я знал, что выдержу, а выдержит ли он? Об отце и маме я до сих пор не задумывался. Ну и скотина же я!

Я перестал поносить себя — какой смысл? — и взмолился к Богу, чтобы Он пронес «чашу» не только мимо меня, но и мимо отца, матери…

Я еще молился, когда понял, что Бог не возражает: Он даже открыл мне, кто должен взять эту «чашу» и унести подальше от них. Мне вспомнились слова Христа: «Впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет». Вот и все. Крайняя необходимость. Дальше откладывать нельзя, иначе ситуация выйдет из под контроля.

— Отец, — я дождался, когда он сделал паузу. — Знаешь, я слушал тебя и думал: чем раньше мне поставят этот кардиостимулятор, тем раньше я отсюда выйду. Давай сделаем это как можно скорее. Я хочу домой.

Отец растерялся — видимо, следовало его подготовить, а не рубить сплеча. Но мне надо было все сказать, пока решимость не иссякла.

— Ты же не хотел торопиться…

— А я тороплюсь? — он был растерян, я тверд — как скала. Я чувствовал: если только поддамся его настроению — передумаю, а мне нельзя отступать. Иначе я их всех доконаю. — Я тороплюсь? Скажи честно.

— Если честно — нет. Ты медлишь, мы медлим.

— Как скоро это можно сделать?

— Хоть завтра.

— Хорошо. Давай завтра. А всякие там обследования?..

— Все уже сделано. Да тебя и сейчас обследуют — ты под мониторингом, — отец кивнул на датчики у меня на груди. — Тип стимулятора тоже подобрали.

— Они что, не все одинаковые?

— Нет, конечно. Есть однокамерные и двухкамерные, с одним электродом и с двумя. Бывают и с тремя. Тебе нужен двухкамерный с двумя электродами — в правый желудочек и в правое предсердие.

— Избавь меня от этих подробностей!

— Не могу. Ты должен знать.

— Потом расскажешь, после операции. Они резать будут?

— Небольшой разрез — сантиметров пять семь. Под правой ключицей.

— Под правой?! У меня что, еще и сердце справа?!

— Слева оно у тебя, слева, хотя, если быть точным, оно у нас, скорее, посредине. Но чтобы тебе было понятно: в правую сторону сердца электроды удобнее вводить с правой стороны, а не с левой. Ты же за правым ухом не чешешь левой рукой?

— Чешу.

— Меня это не удивляет: ты и на телевизор грудью бросаешься, — отец на глазах преобразился: помолодел, даже чувство юмора вернулось. — Но оперировать тебя будет хирург, который, как и все нормальные люди, за правым ухом чешет правой рукой.

— Он это делает во время операции? — я шутил, чтобы отец не увидел, что я на грани срыва, и чтобы мне и в самом деле не сорваться.

— Нет, во время операции он имплантирует пациенту кардиостимулятор. И больше ничего не делает, — отец улыбался. — Но если ты попросишь, тебя почешут за ухом.

— Кто?

— Я! Я буду рядом с тобой.

— Тебе позволят?

— Я уже договорился.

— А ты зря время не терял!

— Элементарная предусмотрительность.

— Операцию сделают здесь?

— Нет, в институте хирургии.

— Ты же говорил, что это простая операция!

— Для пациента — простая. Я позвоню, и сегодня же тебя туда переведут. Обо всем договорено. Потом снова вернешься сюда — долечивать ноги. Скорее всего, пробудешь там неделю — до проверки и доводки стимулятора. Через неделю после операции обычно производят окончательную настройку и снимают швы.

— Маме скажешь?

— Скажу. Иначе нельзя.

— Позволь ей прийти ко мне после операции.

— После операции можно будет. Пока не стоит — если ты при ней потеряешь сознание… Лучше, чтобы она этого не видела.

— Согласен.

— Хоть в чем-то мы согласны.

— Мы во всем согласны — мы достигли консенсуса.

— Будем считать, что достигли. Итак, решение окончательное и обжалованию не подлежит?

— Да, ваша честь.

— Ты должен будешь подписать необходимые документы…

— Без проблем, подмахну не глядя! Давай их сюда.

— Их тебе дадут в институте. Не пугайся — простая формальность.

— Это меня не пугает. Меня пугает другое: мы с медсестрой ночью у одного парня книгу сперли, пока он спал. Нас, конечно, найдут и посадят — мы, по неопытности, свидетелей в живых оставили. Мне-то теперь все равно, а сестричку жалко — молоденькая еще, вся жизнь впереди.

— Меня здесь ночью не было, и я с вами на «дело» не ходил. Ничего не знаю.

— На дело не ходил, но по делу вместе с нами проходить можешь. Если хочешь, конечно. По статье: укрывательство краденого.

— Что укрыть надо?

— Не думал, что ты так легко согласишься! Теперь понятно, чьи гены толкнули на преступление меня, я подтолкнул сестру, она — другую сестру. Отец, ты влип: групповой грабеж, а ты — его вдохновитель. Это уже другая статья! Но если мы тебя сдадим, сами, может, и отвертимся!

— Не пугай, говори, что надо делать, — отец вошел в роль.

— Па, видишь Библию? А помнишь палату, где я раньше лежал? Эта Библия из той палаты.

— Вернуть?

— Нет, пожалуйста, отнести и спроси у парня — ты его по мнишь, у него амнезия, — нужна ли она ему. Объясни, что ее взяли у него ночью для меня. Если он скажет, что не нужна, унеси домой, а после операции принесешь мне опять. Сделаешь?

— Она же библиотечная! — отец раскрыл книгу и изучал титульный лист. — Штамп больничной библиотеки. Она ведь за ним числится. Верни ему, я принесу тебе хоть десяток Библий!

— Спасибо, но мне нужна эта. Я думаю, она числится не за ним, а за мной.

Отец пошел к Федору и вернулся от него с Библией в руках:

— Он сказал, что все, что ему велели, он уже прочитал, и ты можешь оставить ее у себя.

— Спасибо, я так и думал.

И отец ушел устраивать мои дела. Устроил он их быстро, — все давно было схвачено, — и через пару часов я уже был в институте хирургии.

В «родную» больницу вернулся с кардиостимулятором и марлевой наклейкой под правой ключицей. Я снова занял свою койку, правую ногу снова вздернули, зато с левой сняли гипс. На меня снова налепили датчики — уже не столько ради меня самого, сколько, как я понял, ради стимулятора. Теперь он был гвоздем программы, хотя пока еще ни разу не переходил в режим стимуляции, только отслеживал работу сердца, и никак себя не проявлял. Словом, затаился и ждал своего часа. И у меня создалось впечатление, что местная врачебная братия тоже с нетерпением ждала этого. А со мной, к великому их огорчению и даже разочарованию, все было в порядке — ни тебе приступа, ни обморока, ни даже банального падения ритма. Сердце работало — и мне, едва ли не единственному, это было приятно, не приятным было ощущение инородного тела в груди справа. Рана еще побаливала, и возможности правой руки пока были ограниченными.

Обычно стимулятор располагают под кожей в жировой клетчатке, но поскольку у меня в наличии имелись только кожа и кости, — возможно, была и «клетчатка», но жир в ней точно отсутствовал, — поэтому скрыть штуковину величиной с пейджер можно было только под мышцей — его туда и затолкали. Может быть, из-за этого любое движение рукой или малейшее напряжение мышц подтверждали, что стимулятор на месте и операция мне не приснилась. Но я и без «подтверждений» постоянно ощущал его в себе — и это не позволяло абстрагироваться от него и забыть хотя бы до очередного обследования. Приятного мало, однако дело было сделано.

Операцию проводили под местной анестезией. Я не спал, видел отца и слышал, что говорил хирург — мне или ассистентам, — и отвечал на его вопросы. Лучше бы я его не слышал! Я очень хорошо чувствовал, что в грудной клетке, вверху справа, ближе к плечу, что-то делают. И не только там. Если бы я не знал, что именно, все было бы нормально. Но я знал, а слова хирурга, долетавшие до меня, конкретизировали и углубляли мои познания и проясняли мои ощущения. Несколько раз у меня появлялось острое желание рвануть с операционного стола куда глаза глядят. И только присутствие отца сдерживало мой порыв: я вспоминал, ради кого я на это пошел. Я даже решил предупредить его, на всякий случай, если все же сорвусь:

— Отец, если у меня нервы сдадут и я закричу, что передумал, — не обращайте внимания.

Отец меня «успокоил»:

— Не волнуйся, Игорь. Никто на твои слова не станет обращать внимания: чтобы ты ни сказал, операцию доведут до конца. Но будет лучше, если ты возьмешь себя в руки, — потерпи, сынок, осталось недолго.

А потом я услышал, как хирург сказал — возможно, отцу, а может, меня хотел порадовать и взбодрить: «Основное сделано: оба электрода проведены в сердце и зафиксированы. Сейчас наружные концы проводов подсоединим к генератору, настроим его, уложим поудобнее — и можно зашивать». И у меня больше не возникало желания бежать — поздно. И тогда я спросил у Бога: «За что?»

До конца операции я вяло думал об одном — о том, что мне принесла жизнь с Богом. Я прожил этой жизнью всего несколько дней — и уже лежал на операционном столе, а в моем сердце закрепляли электроды.

К отцу у меня претензий не было — не он меня положил на этот стол, я сам лег. Но почему Бог допустил это?! Я дал согласие, я сам предложил, но ведь Бог знал, что мне это не нужно, что я не хотел этого и шел на жертву ради отца. Так почему же Он не вмешался?! Я до последнего момента, до слов хирурга, ждал, что Бог вмешается и не допустит этого надругательства надо мной. А Он допустил…

С такими мыслями я провел остаток дня. Утром состоялся первый осмотр. Хирург, который поставил мне стимулятор и теперь, бедняга, должен был «курировать» меня, обследовал своего пациента и остался доволен:

— Симптомы какое-то время будут сохраняться, но пусть вас это не пугает — стимулятор в таких случаях будет подавлять собственный ритм сердца и принудительно навязывать правильный. Это его функции: следить за работой сердца, включаться в случае необходимости, задавать ритм и поддерживать его, пока сердце не начнет производить собственные импульсы с заданной частотой. Тогда стимулятор снова перейдет в ждущий режим. Будем надеяться, что со временем симптомы станут менее ощутимыми для вас. Сейчас нельзя, а через месяц мы отрегулируем настройки стимулятора таким образом, чтобы вы чувствовали себя комфортно. И, в случае необходимости, будем их корректировать.

Потом пошел инструктаж относительно того, как мне жить и что делать. Кое-что я уже знал, но было и такое, чего мне отец не сказал — я сам не захотел его слушать, а зря:

— Вы должны строго соблюдать график осмотров, который я вам назначу. Я буду контролировать ваше сердце и проверять работу стимулятора, при необходимости изменять отдельные параметры настройки, следить за элементом питания. Когда он сядет, стимулятор надо будет заменить. Но это еще не скоро. Вы должны будете сообщать мне, если захотите изменить уровень физической нагрузки или поехать куда-нибудь . Если вам назначат какое либо лечение, прежде чем приступать, проконсультируйтесь со мной…

Я понял, что оказался «под колпаком». Хотел спросить: а если захочу жениться, на это тоже надо будет спрашивать у него раз решение? Но не решился: а вдруг скажет, что не только спрашивать, но и с невестой знакомить, чтобы он определил, подходит ли она к моему стимулятору.

Под конец «лекции» врач показал мне бумаги: паспорт на стимулятор и карточку «владельца электрокардиостимулятора» — век бы им не владеть!

— Паспорт можете хранить дома, но карта должна всегда быть при вас. Всегда и везде.

Не так давно именно это я сказал Федору: свой «пропуск» мы обязаны держать при себе — повесить на цепочку и носить на шее. Как в воду смотрел!

Инструктаж врач закончил словами:

— Вы должны все это выполнять, чтобы жить полноценной жизнью.

До операции от такого заявления я бы сознание потерял, но теперь во мне был электростимулятор, и я только глазами захлопал: похоже, мне придется пересмотреть свои представления о том, что такое «полноценная жизнь».

Но все же в нашей беседе был один положительный момент.

Я еще в операционной спрашивал у Бога: «За что?» — и ответа не получил. Я ничего не просил, я просто хотел знать, почему Он допустил это, — Бог молчал. И я сделал предположение: Бог не просто допустил, Он «нажал» на мою любовь к отцу и таким образом заставил меня принять нужное решение — согласиться на операцию. И утром на осмотре меня уже не столько интересовало, за что Бог так со мной обошелся, сколько — кому это было нужно. Мне, я это знал, все это точно не нужно. Моему отцу? Да, отцу нужно — ради него я, собственно, и согласился на этот медицинский беспредел. И все было бы ясно и понятно, если бы не Бог: Ему зачем все это?! До операции, и даже в операционной, я надеялся, что Он найдет способ так разрешить ситуацию, чтобы и отец успокоился, и я остался в стороне. Но получилось, что Бог встал на сторону отца, а мною пренебрег — мои жизненные интересы в расчет приняты не были. «Основное сделано: оба электрода проведены в сердце и зафиксированы…» — мне тогда показалось, что я на электрическом стуле и что усадил меня на него Бог. Ну зачем Ему это понадобилось?! Ведь Он — больше некому! — крепил во мне уверенность, что все будет хорошо и сердце будет работать нормально. Если я был Ему безразличен, что вполне допустимо, Ему следовало в упор меня не замечать. Это было бы логично. Но ведь Он обнадежил: все будет в порядке, сердце придет в норму!

На осмотре я об этом не думал — врач отвлекал, — но сами мысли никуда не ушли, они лишь несколько отодвинулись и дали место нашему разговору, который протекал на их фоне и под их контролем. И я, повинуясь созданному ими настроению, спросил, просто так, без всякой связи с тем, о чем говорил врач:

— А правильный ритм сам, без стимулятора, со временем мог бы восстановиться?

Отца рядом не было, и я мог спрашивать о чем угодно, не боясь насторожить его своими вопросами.

— Со временем правильный ритм, возможно, мог бы восстановиться… — начал врач.

Что и требовалось доказать! Я хотел спросить, как скоро это могло произойти, однако он продолжил свою мысль:

— Но вряд ли бы ты дожил до этого, — врач как-то неожиданно перешел на «ты» — вероятно, для большей убедительности.

Но «вряд ли» еще не означает, что не дожил бы! И я решил внести полную ясность:

— А все-таки, какова вероятность, что дожил бы?

— Ничтожно малая и при определенных условиях.

— Каких?

— Постоянно находиться в реанимации в состоянии анабиоза. Игорь, у тебя не было шансов. Звучит жестоко — но такова правда.

— Это абсолютно точно?

— Если хочешь знать абсолютно точно, обращайся к Богу.

Я же могу сказать одно: остановка сердца тебе уже не грозит. Благодаря кардиостимулятору.

Получалось, благодаря Богу и благодаря отцу… Бог обнадежил, что все будет в порядке, но, по всей видимости, я не до конца Его понял: все будет в порядке при определенном условии — если будет кардиостимулятор. И кардиостимулятор в меня запихнули — чтобы все было в порядке… Вопрос, кому и зачем это было нужно, отпал сам собой ввиду очевидности ответа. Получалось, не Бог был на стороне отца, а отец на стороне Бога — хотя это одно и то же. Зато я «воевал» с обоими. Мне вспомнились слова водителя: «Ну, парень, тебя Бог любит!» Знаю. Любит.

Закончив инструктаж, врач ушел, а я остался один на один со своими мыслями, и мне вспомнился мой сон: я не смог защищать себя на каком-то судебном процессе. Если я теперь правильно понимал, что в том сне подразумевалось под «процессом», то моим адвокатом выступил Сам Бог. Если бы Он не защитил меня от меня самого и не вынудил, не мытьем, так катаньем, согласиться на стимулятор, процесс закончился бы не в мою пользу. У меня не было шансов его выиграть. Но у меня был Адвокат. И жизнь продолжается.


***


Олег встретил меня, что называется, с распростертыми объятиями:

— Наконец-то блудный сын вернулся! Как самочувствие?

— Нормально.

— Стимулятор ощущаешь?

— А как же! Постоянно.

— Ничего, привыкнешь. Рана болит?

— Не очень, только когда рукой движение делаю.

— Не делай никаких движений, пока все не заживет. А ноги? Правая как?

— Правая болит.

— Ничего, завтра же займемся ею вплотную. Теперь, когда кровообращение восстановлено, регенерация тканей тоже восстановится и процесс пойдет! Так что завтра и приступим. Будь готов!

— Всегда готов…

В моей палате поставили телефон — в обмен на мое обещание мобильник в руки не брать и сторониться тех, у кого он есть. Первым делом я позвонил маме, потом Марине, потом обзвонил друзей и позвонил капитану. Олег говорил, что он постоянно справлялся обо мне: приходил в больницу, разговаривал с врачами, спрашивал, чем может помочь, — в общем, переживал.

Как ни странно, но я не забыл номер его служебного телефона. Трубку снял он сам, и я сказал:

— Привет, не пугайся, это Игорь.

Капитан примчался в больницу сразу после звонка. Я не приглашал, он сам напросился: поинтересовался, пускают ли ко мне, и сказал, что сейчас будет. Спросил, что мне принести. И я попросил кофе — хорошего молотого кофе. Кроме капитана, мне не к кому было обратиться с этой просьбой — мама, отец и Марина мне уже отказали.

Мы поговорили обо мне, о нем, и я заверил его, что к моим теперешним проблемам милиция отношения не имеет и эти проблемы не связаны с досадным недоразумением, имевшим место на ночной улице нашего родного города. Он немного успокоился — во всяком случае, перестал рвать волосы на голове и посыпать ее пеплом. Покончив с морально этическими проблемами, мы оба с облегчением вздохнули. И я спросил о Федоре, нет ли каких новостей.

— Его никто не ищет, — развел руками капитан. — За столько времени никто его не хватился, никто не заметил, что он пропал.

— А если объявить розыск?

— Кто его объявит?

— А если я?

— И кого ты будешь искать?

— А если он сам объявит?

— А он кого искать будет? Родителей? Жену? Детей? Нет, думаю, из этого ничего не получится.

— Выйду из больницы, попытаюсь через телевидение. Может быть, кто-нибудь его узнает. А вот как быть с документами? Человеку надо как-то жить.

— А где он будет жить?

— С этим проблем нет — ему предоставили квартиру на полгода.

— Нашли спонсора?

— Да, можно и так сказать. Есть даже человек, который за ним присмотрит, — я имел в виду Натали. — Так что с этим проблем нет, проблема в другом: у него нет никаких документов. Как с этим быть?

— Ты, адвокат, не знаешь и хочешь, чтобы я тебе подсказал?!

— Я, адвокат, знаю. Но для начала мне нужно выйти из больницы, чтобы представлять его интересы и через суд добиться для него восстановления в гражданских правах.

— Как ты это сделаешь, если у него даже имени нет?

— Если он не помнит своего имени, это не значит, что у него не должно быть имени. Но прежде чем обращаться в суд, необходимо, чтобы психиатрическая экспертиза признала его дееспособным. Без этого ничего не получится. А еще ему нужен хороший психиатр, чтобы мозги перед экспертизой промыл, а то там чего только нет! Но это я постараюсь устроить, когда буду дома. У меня есть кое-какие связи!

— А он так ничего и не вспомнил?

— Насколько мне известно, о себе — ничего. Впрочем, я давно его не видел. В последний раз мы разговаривали еще до операции.

Упоминание об операции испортило капитану настроение.

— Не стоит тебе взваливать на себя заботы о нем. В конце концов, он, в отличие от тебя, здоров как бык. Думай больше о себе — и береги себя. А этим парнем займутся те, кому это по должности положено. Да, чуть не забыл! Я выполнил твое поручение — принес кофе.

Я спрятал кофе под подушку — больше некуда, и капитан ушел, пообещав разузнать, можно ли чем помочь Федору, и в ближайшие дни снова наведаться ко мне.

Кофе предназначался медсестре. По моим расчетам, сегодня ночью дежурить должна она. Я не знал ее имени, для меня она была просто дежурной сестрой, которая угощала меня кофе и читала мне Евангелие. Я бы не возражал, если бы сегодня ночью она снова предложила почитать — хотя днем делал это самостоятельно. Просто почитать. А кофе я ей задолжал. При других обстоятельствах я бы пригласил ее в кафе и вернул «долг чести», но теперь пришлось бы долго ждать, пока я смогу добраться до кафе. Поэтому пригласить ее на чашечку кофе я мог только таким образом — вручить кофе и попросить его сварить.

Я решил почитать и потянулся за книгой, но открылась дверь, и я увидел Натали.

Я смотрел на нее, она смотрела на меня, и мы оба молчали. Натали заговорила первая:

— Ты не предложишь мне сесть?

— Извини. Проходи, присаживайся, — я указал на стул.

Стул остался возле кровати — капитан придвинул, и мне стало досадно, что Натали окажется так близко, что я смогу дотянуться до нее рукой. Я боялся, что так и случится, а этого случиться не должно: мы теперь очень далеки друг от друга, и не стоило создавать иллюзию близости — ближе мы уже не станем. В той системе координат, где точкой отсчета был Бог, Натали рядом с собой я не видел. Она осталась в моей прежней жизни и сейчас говорила со мной оттуда:

— Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, прекрасно.

— Выглядишь ты гораздо лучше.

Еще бы! После того как Олег «вплотную» занялся моей ногой, ее уже не подвешивали к потолку. Она мирно покоилась на постели — вместе с пластинами, которыми Олег скрепил не сраставшиеся кости. Когда он сказал, что займется вплотную, я понял, что речь идет об операции, но я и мысли допустить не мог, что ему тоже захочется что-то мне имплантировать. Однако дурной пример заразительный — а чем Олег хуже кардиохирургов?! На фоне стимулятора пластины показались мне такой мелочью, что я не счел нужным даже обсуждать эту «имплантацию», согласился без разговоров. По-видимому, такая моя покладистость Олега задела — с кардиологами я сражался до последнего, — и он, чтобы усилить эффект, сообщил, что года через полтора два операцию придется повторить, но уже чтобы удалить пластины. Я и на это согласился, и даже выразил надежду, что удалять их будет он. Так что выглядел я теперь вполне респектабельно и уже не напоминал потерпевший аварию вертолет.

— А у тебя как дела? — поинтересовался я в свою очередь, чтобы не показаться невежливым.

— Игорь, нам надо поговорить.

У меня на этот счет было иное мнение: не надо нам говорить. Ни в коем случае! Я продолжал любить Натали и не обманывался на этот счет. Но я дал себе слово: моя любовь будет моей бедой и только моей. Я хранил ее в себе и уже не пытаться разделить с Натали — Натали ушла. Навсегда. Натали ушла, а любовь осталась и не уходила: я так крепко держался за нее, что мы слились воедино, и она стала частью меня. И сейчас любовь во мне взбунтовалась с такой неистовой силой, что я боялся не справиться с ней. Натали не следовало приходить, и нам о чем говорить!

Я никогда еще не любил Натали так сильно и так пронзительно больно — может быть, потому, что пытался любить ее издалека, а сердце рвалось к ней и сокращало расстояние между нами до вытянутой руки — чтобы я мог коснуться Натали. И я так желал этого прикосновения!.. И боролся с собой. Мне стоило лишь руку протянуть — и не надо будет ни о чем говорить, разговоры станут лишними…

Я не был уверен в себе и бросился за помощью к Богу. Я умолял, чтобы Он дал мне силы совладать с собой, и чтобы Натали поняла, что нам не о чем говорить, и чтобы моя рука не протянулась к ней, и мои чувства не вырвались на волю…

Сердце все еще стремилось к Натали, но рука, тянувшая вслед за ним, онемела, словно ее парализовало, — лежала плетью поверх простыни, и я не мог ею пошевелить. Расстояние между мной и Натали снова стало непреодолимым. И любовь уже не пыталась вырваться из груди — она смирилась и свернулась в сердце тугим клубком боли.

— Игорь, почему ты молчишь? Нам надо поговорить, — Натали еще не поняла, что нам уже не о чем говорить, а я не знал, как ей об этом сказать. Но даже если бы знал — вряд ли смог. Предстоящий разговор обещал превратиться в поочередное произнесение ничего не значащих слов — и я сделал почин:

— Поговорить? О Федоре?

— Почему о Федоре? Разве нам не о чем больше говорить?

— Не знаю, но я давно ничего не слышал о Федоре. Как он?

— С ним все в порядке. Он еще здесь, в больнице, — Натали выдала эту информацию едва ли не скороговоркой, словно торопилась поскорее от нее освободиться. — Игорь, мне все равно, как там Федор и что с ним будет дальше. Я хочу говорить не о нем, я хочу поговорить о нас с тобой.

Какой смысл говорить о том, чего нет? Есть Натали, есть я, но нет «нас с тобой» и, похоже, никогда не было. Так о чем говорить? Однако деваться было некуда: меньше всего мне хотелось обидеть ее.

— Слушаю.

— Ты хочешь, чтобы говорила я?! — удивилась Натали.

— Но ведь ты хочешь поговорить.

— А ты? Ты не хочешь?

— Я не знаю, что сказать. Мне нечего.

Мне не только нечего было сказать, но и говорить стало трудно: впервые после операции я, совершенно неожиданно, почувствовал себя по-настоящему плохо. Хирург не обманул: симптомы пока еще сохранялись. На меня снова накатилась свинцовая слабость и вдавила в постель. Стало тяжело дышать, не хватало воздуха, и требовались неимоверные усилия, чтобы произнести слово. Я уже знал, что это падает сердечный ритм, и когда его частота опустится до указанного в программе стимулятора крайнего предела — «порога стимуляции», стимулятор включится. Согласно полученным инструкциям, я должен положить руку на пульс и проследить, совпадет ли реальный «крайний предел» с запрограммированным. Данные следует занести в специальный дневник. Меня вообще обязали регулярно измерять пульс и показали, как правильно это делать и как вести записи. Пульс теперь подлежал строгому учету и контролю! Отец даже принес мой «Rolex» и торжественно, как полицейский наручники, защелкнул браслет у меня на запястье. Одним словом, я крепко влип с этим кардиостимулятором. Но, насколько я мог судить, он пока еще ни разу не переходил в активный режим — занимался только слежением и сбором информации, как спутник шпион.

— Ты помнишь, в тот день, когда была экспертиза, я приходила к тебе?

Как не помнить! Именно в тот день я понял, что не существует «нас с тобой».

— Да, дважды. До и после экспертизы.

— А ты помнишь, что ты мне сказал в тот день?

— Помню.

— Ты сделал мне предложение.

— И мы условились… забыть об этом…

Мне пришлось делать паузы между словами, чтобы перевести дыхание. Однако Натали ничего не замечала, и это было хорошо.

— Игорь, я тогда сказала, что мы вернемся к этому разговору. Сегодня он уместен.

— Я так… не думаю.

Я сказал правду. Разговор был крайне неуместным: я не мог, одновременно, слушать Натали, душить в себе любовь к ней и задыхаться от этой любви и от нехватки кислорода. Я не мог, в одно и то же время, думать, что ей ответить, прислушиваться к себе и гнать назойливую мысль: если мне сейчас не станет лучше, включится этот проклятый стимулятор. Вопреки не оставлявшему надежды заявлению хирурга я надеялся, что эта штуковина так никогда и не выйдет из ждущего режима. Не то чтобы я не поверил врачу — я ему поверил, но приступов не было, стимулятор бездействовал, и у меня закрались сомнения насчет непогрешимости докторов. Вслед за сомнениями появилась робкая надежда: стимулятор будет «ждать», но так и не дождется оказии включиться. А через неделю после операции надежда не только окрепла и расправила крылья, но начала быстро перерастать в уверенность. И вот, приехали: ситуация стремительно раскручивалась таким образом, что у стимулятора, с минуты на минуту, могла появиться «оказия». Мне захотелось добраться до него, выдернуть, пока он не активизировался, и забросить так далеко, как смогу. Даже рука дернулась сделать это, но я быстро поборол припадок вандализма и избавил Натали от необходимости хватать меня за руки и звать на помощь санитара. Оставалось последнее средство: попытаться расслабиться и помолчать — может, обойдется, хотя прежде не «обходилось».

— Почему? Почему ты так не думаешь? Мы ведь договорились… — долетали до меня слова Натали.

Натали говорила, я слушал ее и прислушивался к себе. Я подумал, что надо бы сосчитать пульс: возможно, до «порога» еще далеко и я напрасно паникую? Но считать пульс при Натали?.. Исключалось. Да и себя обманывать не стоило — я знал, что подошел к черте, мне было слишком плохо, чтобы тешить себя иллюзиями.

— Но ведь я люблю тебя! Ты понимаешь? Я тебя люблю! Что же ты молчишь?

Я спросил:

— А с Федором как? Ты сказала… тебе все равно.

— Все равно. Он мне безразличен, и всегда был безразличен.

— Безразличен? Ради него… такие жертвы: замуж за меня… институт бросить… И безразличен?!

— Я люблю тебя, а не его. Я всегда любила только тебя! Что общего может быть у меня с Федором?! За что я могла его полюбить?! Он же примитивен, как Маугли!

Быстро же Федор из святого превратился в Маугли! Но я молчал и не мешал ей. Меня не интересовало, что Натали скажет, пусть говорит — человек должен выговориться, чтобы у него не оставалось сомнений: он все сказал, и не его вина, что его слова не принесли желаемого результата. А желаемого результата не будет — минута слабости прошла, и я уже не сомневался в себе. Натали пришла напрасно.

— Игорь, я одержима наукой, ты знаешь, психология для меня — призвание всей моей жизни! И судьба послала мне Федора. О лучшем подопытном материале я и мечтать не могла. Такая удача выпадает раз в жизни. Я ухватилась за него обеими руками — и не только из-за своей страсти к науке. Я с головой ушла в работу, чтобы не видеть, как тебе плохо, и не терзаться собственным бессилием. Я бы все отдала, только бы помочь тебе, но помочь я ничем не могла… Я работала с Федором, с утра до ночи, как ломовая лошадь, а ты, когда тебе становилось лучше, начинал ревновать меня, изводить нелепыми подозрениями, всячески мешать мне своими необоснованными требованиями, ультиматумами… Я разрывалась между тобой и своими исследованиями, я была на пределе сил, я искала у тебя помощи и поддержки — и не находила. А я так в этом нуждалась! Но я не упрекаю тебя — ты был болен. Этим все сказано. Но ты должен знать, что Федор мне безразличен. Я тебя люблю. Понимаешь?

— Не очень… но это неважно.

— Нет, это важно! Да, я хотела максимально сблизиться с Федором, чтобы эксперимент протекал в неформальной обстановке. Это было необходимо. Эксперимент подошел к завершающей стадии, мне требовалось совсем немного времени, чтобы успешно его завершить. Но Федора могли в любой момент забрать у меня и отправить в психиатрическую клинику. И тогда бы все сорвалось. Поэтому я сняла для нас квартиру…

Натали умолкла на полуслове: очевидно, как и я, сообразила, что сказала то, чего говорить не следовало. Меня пришибли ее слова, и я заговорил, еще не вполне осмыслив услышанное:

— Квартира для… завершающей стадии… «эксперимента»? А я думал… Федору… жить негде.

— Да, и это тоже.

— Я слышал… столько версий… твоего эксперимента… Позволь мне… привести их… к «общему знаменателю».

— Я не понимаю…

— Терпение… Сейчас поймешь. Я тоже… не сразу понял. Но теперь… понимаю: заключительная стадия — это постель. Я прав?

— Ты соображаешь, что говоришь?!

— Соображаю. А что тебя… шокировало? Что я назвал вещи… своими именами? Но ведь это… упрощает дело…

Я понял. Хоть и с огромным опозданием, но до меня, наконец, дошло: Натали было интересно, коснулась ли амнезия Федора сексуальной сферы. Проверить это можно было только одним способом — эмпирически. В этом и заключалась суть «эксперимента». И я в нем тоже участвовал! Сам того не ведая… Я предоставил свою квартиру в качестве «полигона» для заключительной стадии… А все рассуждения Натали о духовности Федора и неординарности его личности — не более чем дымовая завеса, для меня. Натали надо было как-то объяснить свой интерес к Федору, а истинную причину этого интереса она назвать не могла. Приходилось фантазировать. В этом я ей тоже помогал — активно обсуждал с ней адресованные мне заморочки!

— Игорь, оставь свои нелепые шуточки! Я тебе сейчас все объясню! Психология…

Я не испытывал нужды в объяснениях. Это было нужно Натали — придумать объяснение тому, что в объяснениях не нуждалось. Она вдохновенно импровизировала, а я пытался разглядеть в ней ту Натали, которую когда-то знал и безумно любил. Пытался — и не мог: сидевшая передо мной девушка была мне чужой. Эту Натали я не знал. Никогда. Она врала и изворачивалась, но ее ложь меня не оскорбляла и не задевала моих чувств — я понимал: она пытается изменить прошлое, чтобы в настоящем казаться тем, кем на самом деле не была. Я даже посочувствовал ей — столько старания, столько усилий… Она по-прежнему сидела так близко, что я мог прикоснуться к ней рукой, но я вдруг совершенно отчетливо понял, что не протяну к ней руку, даже если мне к виску приставят пистолет. Когда она выговорилась и замолчала в ожидании моей реакции, я сказал совсем не то, что она ожидала услышать:

— Натали… я однажды спрашивал… спрошу еще раз: ты веришь в Бога?

— Что?

— Я спросил… ты веришь в Бога?

— А при чем тут Бог?

— Видишь ли… я полагаю… Он единственный… кто в состоянии… тебя остановить. Ни мне, ни Федору… это не под силу… даже если мы… объединим усилия.

— Как ты можешь так говорить?! Ведь я люблю тебя!

— Нет, Натали… ты думаешь… что любишь, но ты ошибаешься.

— Я люблю!

— Может быть, но не меня.

— Просто ты сам никогда меня не любил!

— Я и сейчас люблю. Но это… ничего не меняет…

Я слушал слова Натали — мне уже ненужные, произносил в ответ слова, ненужные ей, и среди этого словоблудия вдруг почувствовал, что со мной что-то произошло: я внезапно ощутил свое сердце как не свое, как нечто инородное. Оно как-то странно потрепыхалось и начало биться по новому — сильно и ровно, и я настолько отчетливо различал его удары, что мог, не напрягаясь и не прислушиваясь, считать их. Мне вдруг стало легче дышать, слабость как будто отступила… И лоб покрылся испариной: стимулятор! Включился… Но слабая надежда, что сердце справилось само, а стимулятор по-прежнему бездействует, все еще оставалась. Проверить, как обстоят дела, можно было по пульсу. Я знал, каким он должен быть, если сердце сокращается от импульсов стимулятора, и уже приложил было руку к сонной артерии и хотел засечь время, но не смог — не решился: побоялся, что число ударов совпадет с параметрами настройки… И еще меня останавливало присутствие Натали: уж если биться головой о стену, лучше это делать не при ней. Однако Натали не собиралась уходить, и я решился:

— Извини, это займет минуту.

Я прикоснулся к запястью и засек время. Частота пульса точно соответствовала настройке кардиостимулятора. Сердце работало от батарейки. Чудес не будет…

Из ступора меня вывел голос Натали:

— Если бы ты любил, ты бы сейчас вел себя иначе! Ты бы не считал пульс, ты бы помнил свои же собственные слова: сердце — вместилище любви, а не насос для перекачки крови. Но твое сердце — насос, и в нем любви нет и быть не может. Какая любовь?! В твоем сердце не любовь, в нем — стимулятор! И он вытеснил из твоего сердца даже то малое, что в нем было!

Ее слова обожгли как пощечина. Я не стал ни возражать, ни доказывать, лишь исправил «техническую» неточность:

— Ты ошибаешься, Натали. Стимулятор не в сердце. В сердце электроды — два провода. Они ничего не вытеснили.

Я впервые сказал это вслух — и сказал так спокойно, что сам удивился. Я еще ни разу не произносил этих слов, ни до, ни после операции, всячески избегал их, словно боялся: произнесу — и тем самым признаю имплантацию свершившимся фактом. И вот, благодаря Натали, признал. И стимулятор перестал действовать на нервы, хотя я знал абсолютно точно, что он включился и, подавив собственный ритм сердца, электрическими импульсами заставляет сердце работать в запрограммированном режиме. Я ощущал его в себе, но он больше не раздражал меня, исчезло желание добраться до него, выдернуть и отшвырнуть подальше.

Я подумал о Боге и уже с другим настроением добавил, обращаясь то ли к Натали, то ли к самому себе:

— А еще в моем сердце Бог, Который есть любовь[28].

— Извини, я не должна была это говорить!

— Не стоит извиняться. Я сам тебя спровоцировал.

— Ты действительно не обижаешься на мои слова?

— Натали, ты слишком большое значение придаешь словам. Они того не стоят!

И, чтобы перевести разговор на другую тему, спросил:

— Ты не помнишь, на кого записана Библия, которую ты взяла в библиотеке?

— На тебя. Я открыла на тебя абонемент: на себя не могла, а на Федора… Сдать ее в библиотеку или принести тебе?

(28«Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь» (Первое послание Иоанна, гл. 4, ст. 8).)

— Она у меня.

— Так вот почему ты заговорил о Боге! Начитался! А я уж было подумала!..

— Ты правильно подумала.

— Ты уверовал в Бога? Ты?!

— Да, я. Что тебя удивляет?

— Да ведь Бог для тебя — абстрактная категория, проекция человеческого разума[29]. Ты неспособен уверовать — ты должен все проанализировать, взвесить, систематизировать!..

— Ты права, так и было. Как-то ночью, от нечего делать, я пересматривал свою жизнь как систему причинно следственных связей и анализировал ее — все как ты говоришь. И, поверишь ли, совершенно неожиданно столкнулся с тем, что не все в жизни поддается логическому объяснению: следствие, например, не всегда обусловлено причиной и может предшествовать ей. Случается, привычная логика перестает работать — и включается другая, неведомая нам.

— И ты поверил в Бога?

— Не сразу. Сначала я обнаружил Его присутствие в своей жизни, или, лучше сказать, Его проявление в ней. Поэтому-то логика и дала сбой — Бог ей не подчиняется! Так я понял, что Бога нельзя постичь логикой, как нельзя создать «проекцию» Бога из собственного разума — наш разум на такое не тянет. А чуть раньше я сообразил, что чувства и ощущения тоже не подходят, потому что ничего не объясняют.

Натали недоверчиво смотрела на меня и, наконец, спросила:

— С тобой все в порядке? Это же мистика какая-то : логика дает сбой, следствие не всегда вытекает из причины…

— Суди сама: сначала я оказался в реанимации, а после этого у меня остановилось сердце. Последовательность событий была нарушена. Но если бы следствие не предшествовало причине, мы бы с тобой сейчас не разговаривали.

— Абсурд!

(29Людвиг Фейербах (1804—1872), немецкий философ гуманист, полагал, что в основе человеческой природы лежать три «чувства»: разум, воля и любовь. По его мнению, Бог является ничем иным, как проекцией этих чувств (Л. Фейербах «Сущность христианства»).)

— Согласен. Полнейший! Но не для меня. Я понял, Натали, что есть Бог, я только не знал, как к Нему подступиться, потому что мой разум оказался бессильным перед Ним. А я привык всегда и во всем полагаться на свой интеллект.

— И ты…

— …поверил. И все встало на свои места.

— Знаешь, когда в своих рассуждениях ты обращался к Сартру, — мне это было понятно, это было нормально, это было в твоем стиле. Но Бог?!

— Если пришла охота просто порассуждать, тогда можно обращаться к Сартру, Кьеркегору, Хайдеггеру[30] — к кому угодно, хоть к Марксу с Энгельсом. Но если жизнь приперла к стенке и нужна помощь — тогда только к Богу. Не думаю, чтобы мне пришла мысль молиться Сартру и ждать помощи от него. Сартр хорош, когда все хорошо, а вот когда оказываешься в ситуации, из которой выхода нет31, тогда почему то вспоминаешь о Боге, а не о Сартре.

Хотя Натали сама заговорила о Боге, ее больше занимал другой вопрос:

— Но мы говорили о любви. Я обращалась к твоему разуму, который, надеюсь, у тебя остался, и пыталась объяснить…

— Натали, любовь, как и веру в Бога, нельзя объяснить. Понимаешь? Она не поддается объяснению. Этим надо жить. Этим просто надо жить — Богом, верой, любовью… Вера — в душе, любовь — в сердце, и разум здесь ни при чем. Кто-то, не помню кто, сказал, что вера начинается там, где разум иссякает[32]. Позволю от себя добавить, что любовь начинается там же. Разум — чтобы думать, знать, помнить. Но разумом нельзя верить, разумом нельзя любить. Если бы ты любила, ты бы это знала. Но ты не знаешь… Мы замолчали — говорить было не о чем. Натали встала:

— Мне пора. Ты сегодня не в настроении. Да, мой тебе совет: избавься от Библии.

(30Сёрен Кьеркегор (1813—1855) считается основоположником экзистенциализма. Мартин Хайдеггер (1859—1938) — философ, занимавшийся проблематикой бытия.

31Аллюзия на известную пьесу Ж. П. Сартра «Выхода нет» (1944).

32Высказывание принадлежит С. Кьеркегору.)

— Почему?

— Ты сказал, что веру в Бога, как и любовь, нельзя объяснить. Тогда для чего тебе Библия?

— Библия не объясняет, она рассказывает, — я процитировал: — «О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали…»[33] Благодарю за совет, но я им не воспользуюсь. Кстати, помнишь, я просил тебя поискать в интернете фразу по ключевому слову? Фразу о начале и о том, что было в начале.

— Я не…

— Не ищи. Я нашел.

Я думал, Натали спросит, что я нашел, но она не спросила, она сказала, как в былые времена:

— Ну, пока. Я приду завтра.

— Пожалуй, не стоит.

Натали растерянно смотрела на меня и ждала объяснений. Но объяснений не последовало, и она спросила:

— Больше ничего мне не скажешь?

— Будь счастлива.

— Спасибо. Ты тоже будь счастлив.

— Спасибо. Мы оба будем счастливы.

Если честно, в отношении себя я сомневался.

— Все забываю тебе отдать, — Натали достала из сумочки и протянула мне мой «потерянный» бумажник. — Он остался у меня.

И я вспомнил… Мы вышли из такси, направились к подъезду,

Натали спохватилась, что забыла что-то там купить. Мы отправились в ближайший супермаркет. Денег при себе у Натали почти не было, и я протянул ей свой бумажник. Она взяла его и пошла в торговый зал, а я остался дожидаться у входа — Натали не захотела, чтобы я шел вместе с ней. Ее не было довольно долго, — я уже собрался идти на поиски, — и когда она, наконец, появилась, о бумажнике никто не вспомнил. И он остался у нее.

(33Первое послание Иоанна, гл. 1, ст. 1.)

— Я вспомнила о нем, когда ты вышел из квартиры. Я выбежала на балкон, чтобы окликнуть тебя. Время было позднее, и громко кричать я не могла — позвала, но ты не услышал. Я хотела догнать тебя, но подумала, что какие то деньги у тебя в кармах должны быть, и тебе хватит, чтобы добраться домой. К тому же ты мог взять такси, а потом попросить водителя подождать и вынести ему деньги. Дома-то у тебя деньги были. Я положила твое портмоне в сумочку, чтобы на следующий день отдать, но ты попал в больницу. И я опять про него забыла.

Натали протянула мне бумажник. Я взял:

— Спасибо.

Она кивнула и ушла.


***


Ко мне был открыт свободный доступ — «доступались» все, кроме Федора. Я не видел его с того дня, когда он поделился со мной своими «эксклюзивными» знаниями. Мне тогда стало плохо, и Федора, которого застали возле меня, по всей видимости, крепко припугнули. С тех пор он не появлялся. Раньше я знал о нем от Натали, даже когда не хотел ничего знать, теперь эта связь оборвалась. Олег как-то сказал, что давно не видел мою «невесту» — она, мол, перестала навещать не только Федора… Он намекал, что меня она тоже перестала навещать, но прямо не сказал. Пришлось объяснить, что приглашение быть свидетелем на моей свадьбе остается в силе, однако свадьба состоится не скоро. Он понял. Я тоже понял: Натали сняла с себя заботу о Федоре и его судьба ее больше не волновала. При нашей последней встрече она сказала правду.

Стало жаль Федора — он не искал общения с нами, ни со мной, ни с Натали. Мы ему себя, что называется, навязали. И он не заслуживал, чтобы с ним внезапно, ни за что ни про что, прервали отношения. Я попросил Олега, при случае, передать ему, пусть заходит, я буду рад. Олег тут же пошел и не только все передал, но и Федора привел. И начался новый этап нашего с Федором тесного общения.

Что касается собственно общения, то недостатка в этом я ни до, ни после операции не испытывал. Порой мне даже хотелось побыть одному, но не удавалось. Теперь же наедине с собой я бывал только ночью. Федор плотно заполнил собой мои дни — от рассвета до заката. Он приходил утром, уходил, когда приходили врачи или другие посетители, потом появлялся снова — и так до глубокой ночи. А утром опять был у меня. Ему нечем было себя занять, и он занимал себя мною. Единственным для меня спасением оказались «симптомы», о которых в институте предупредили, что пройдут они не сразу, и которые действительно пока не проходили. Они сохранялись, и периодически мне становилось плохо.

Я не терял сознания — от этого защищал стимулятор, но чтобы он включился, я должен был докатиться до полуобморочного состояния. И я «докатывался» и с этим вопиющим безобразием должен был мириться, пока не истечет месяц после имплантации, — раньше этого срока нельзя было изменить настройки стимулятора и заставить его работать как положено, а не так, как потребовал я, когда давал согласие на операцию. Тогда я не считал, что мне нужен этот, навязанный мне, стимулятор, и постарался сделать все от меня зависящее, чтобы зависеть от него как можно меньше. Мне это, к сожалению, удалось, и теперь приходилось расхлебывать последствия своего ослиного упрямства и патологической тупости.

Отец, как оказалось, не забыл моих слов, что прав может быть только один из нас и что я в своей правоте не сомневаюсь, — и, взывая к моей порядочности, потребовал от меня публичного — перед ним и Олегом — признания, что именно я и был не прав и что «последствия», которые я расхлебываю, являются исключительно полезным и назидательным уроком для таких самоуверенных типов, как я. Деваться было некуда, пришлось признать себя самоуверенным типом и покаяться во всем, в чем был и не был виноват. От моего признания легче никому не стало, я, во всяком случае, облегчения не ощутил, но отец получил моральную сатисфакцию — больше с меня ничего нельзя было взять! — и был доволен.

Боль тоже никуда не девалась — «тиски» продолжали работать, и мне оставалось только уповать, что с изменением пара метров стимуляции от них удастся избавиться.

Я с нетерпением ждал перепрограммирования — но до него еще было далеко, и мы с Федором условились: пока суд да дело, он во время приступа будет удаляться восвояси и оставлять меня наедине с «последствиями» — извлекать уроки. Не знаю, каким образом, однако он безошибочно определял такое мое состояние, спрашивал, позвать ли врача, получал отрицательный ответ и выходил из палаты. Спустя примерно час возвращался — за это время я должен был восстановить форму и быть готовым к продолжению наших с ним дружеских взаимоотношений. Я с ужасом подумывал о том, что стану делать, когда приступы прекратятся, — тогда уже спасения от Федора не будет.

Федор оказался для меня непосильным грузом — он требовал постоянного общения. Мы говорили обо всем. И говорить, главным образом, приходилось мне. Федор только слушал. Чтобы расширить его кругозор, занять его хотя бы на время и выкроить для себя час другой, я пытался приобщить его к чтению, но это занятие его не прельщало. Книги, которые, по моей просьбе, для него приносили, интереса у него не вызывали. А те, которые, как я подозревал, могли его заинтересовать, я ему не предлагал — с печатным хламом еще успеет познакомиться. Библия оказалась единственной книгой, которую он читал после амнезии, но это было давно…

Амнезия сыграла с ним злую шутку. Она многое вытерла из его памяти или заблокировала, но кое-что оставила. Возможно, все было бы не так страшно, если бы Федору было известно происхождение сохранившейся в его мозгах информации. Но, к сожалению, этого он не знал и не мог отделить вымысел от реальности. Он не мог сказать, что, из того, что он помнил, относилось к реальной жизни, а что он увидел в кино или где-то прочитал.

Кое-какие его представления мы общими усилиями отсортировали — но лишь те, что всплыли на поверхность и Федор поделился ими со мной. Однако меня чем дальше, тем больше беспокоили те его воспоминания, которые пока еще не всплывали и о которых он помалкивал, но они присутствовали в его сознании и, так или иначе, влияли и на него самого, и на его мировосприятие. И я с тоской думал о том, что если Федор не научится плавать «по волнам своей памяти», медэкспертизу он не пройдет и мне не удастся восстановить его в гражданских правах — над ним придется учреждать опеку. А в роли его опекуна я никого, кроме себя, не видел. Я был едва ли не единственным его знакомым. Оставалась надежда, что мне удастся разыскать его родственников, но особых иллюзий я не питал. Как не обольщался и начет того, что в обозримом будущем к нему вернется память.

Была еще одна проблема: он разучился думать и не спешил восстановить утраченные навыки. Он усердно занимался запоминанием информации, но по-прежнему не мог ни осмыслить ее, ни связать с уже имеющимся «багажом знаний». Процесс накопления шел полным ходом, а процессы переработки, сортировки и отбраковки запустить никак не удавалось. Он, похоже, только однажды попытался включить свой мыслительный аппарат — чтобы связать мою «смерть» с имевшимися у него «потусторонними» представлениями. Опыт дал отрицательный результат, и Федор больше не рисковал думать. А я не знал, как его заставить решиться на это.

Я искренне и усердно молил Бога, чтобы Он вмешался, иначе я пропаду. А мне пропадать не хотелось — не для того Бог вытащил меня с того света, чтобы мне снова туда отправляться по милости Федора. Каждую ночь я убеждал Господа и доказывал Ему, что если Он безотлагательно что либо не предпримет и не научит Федора пользоваться мозгами, которые Он же ему и дал, у меня самого крыша поедет. А утром, встречаясь с Федором, я убеждался, что Господь за ночь ничего радикально не изменил.

Я знал, что Федора необходимо показать психиатру — частным образом, естественно, — однако мои обстоятельства вынуждали отложить это мероприятие на неопределенный срок. Когда я предлагал Натали позаботиться о Федоре, у меня были деньги и не предвиделось никаких экстремальных расходов. После того как Натали обналичила мои сбережения, а я настоял и сам оплатил стимулятор и операцию, денег у меня не осталось. Все было бы поправимо, если бы я работал. Но я не только не работал — я находился в больнице и даже еще не вставал.

Как то, лежа без сна — спать мешали заботы житейские, я с удивлением обнаружил, что наши с Федором обстоятельства во многом схожи. Я находился в больнице — и он находился там же, у меня не было денег — и у него их не было, я не мог их заработать и прокормить себя (в ближайшее время) — и он не мог. Натали бросила нас обоих: меня — ради него, его — ради меня. У меня были родители, которые не откажут мне в куске хлеба, — у Федора «родителем» был я, и в куске хлеба я ему тоже не откажу — разделю с ним по-братски тот ломоть, который мне подадут родители. Но кусок хлеба — это все, что я мог ему дать. И я опять и опять просил Бога, чтобы Он что-нибудь сделал, потому что повесить на своих родных еще и Федора я не мог — для них и меня было много.

В один из дней мы с Федором беседовали — утомительно и нудно, и вдруг он спросил, что я делал, до того как оказался в больнице. Я объяснил, что я адвокат, защищаю людей и все такое. Федор выслушал, задал пару вопросов, а потом замолчал. Меня его молчание не то чтобы обеспокоило, но как-то насторожило. Я надел очки, чтобы видеть его глаза, когда он заговорит. Федор сосредоточенно думал. Он задумался так же глубоко, как это было однажды, когда он обдумывал мою шутку — что его, якобы, тоже вернули с того света. Я затаил дыхание и ждал. Федор думал — я ждал и дышать боялся, чтобы не вспугнуть его мысли. Наконец он заговорил:

— Игорь, адвокат и ходатай — это одно и то же?

— Да, в общем, одно и то же.

— Значит, я не ошибся?

— В чем ты не ошибся?

— Получается, что Иисус Христос тоже адвокат.

— Получается…

Это был переломный момент: Федор сложил два и два и по лучил четыре.

— Он — адвокат. Правильно?

— Да, и не только адвокат. Он — наша презумпция невиновности.

— А что такое «презумпция невиновности»?

С того дня мы говорили исключительно о Боге и о Христе. Теперь наши беседы приобрели целенаправленный характер.

Все было бы прекрасно, если бы не одна проблема: Федор, о чем бы мы ни говорили, никогда не связывал это с собой. Он смог провести параллель между ходатаем и адвокатом, смог, пусть поверхностно, связать Иисуса со мной. Но он никогда не пытался связать Его с собой. И как я ни старался подтолкнуть его к этой мысли — все было тщетно.

Он не видел никакой связи между собой и окружавшей его действительностью в каких бы то ни было ее проявлениях. Он стоял особняком от всех нас и от нашего мира, в котором он не помнил, как оказался, и который продолжал воспринимать со стороны, как наблюдатель. Он не осознавал своей причастности к тому, среди чего жил. Все это ему было незнакомо и чуждо. И я понял, что имела в виду Натали, когда говорила, как нелегко придется Федору в нашем мире. Я тогда возразил ей, что этот мир не только наш, но и его. А это было не так: Федор не считал мир, в котором очнулся после травмы, своим. Он его не знал, не понимал и не пытался принять или хотя бы как-то адаптироваться в нем. Он держался в стороне от всего и всех и никак не ассоциировал себя с тем, что видел вокруг себя или слышал.

Иисуса он тоже отнес к нашему миру — а потому и не находил никаких точек соприкосновения с Ним. По мнению Федора, ко мне Иисус имел отношение, а к нему — нет. Сам Федор так прямо не высказывался, но, полагаю, лишь потому, что не мог сформулировать свои представления. Но я не испытывал нужды в его формулировках: все и так было предельно ясно и понятно.

Я долго держал в себе свои мысли о Боге. Мне не с кем было поделиться ими — в пределах досягаемости не было никого, с кем я мог бы откровенно поговорить и не быть осмеянным. Федора в качестве возможного собеседника я вообще не рассматривал. Однако получилось так, что именно он оказался моим единственным собеседником — и я его не выбирал.

Мой опыт познания Бога приучил меня к мысли, что Бог оставляет за мной право выбора и принятие решения. И для меня явилось полной неожиданностью, что в данном случае Он Сам все решил и выбора мне не оставил: говорить о Нем я мог толь ко с Федором и больше ни с кем. Зато с Федором — без ограничений во времени, хоть с утра до вечера. Вот только говорить и мыслить мне приходилось в категориях, доступных моему собеседнику. А это была та еще пытка! Но я сам просил Бога помочь Федору — и Он мне не отказал. Что из того, что я иначе представлял Его помощь?! Мне оставалось только подчиниться: «Впрочем, не моя воля, но Твоя да будет». Однажды я уже повторил эти слова вслед за Иисусом, пришлось повторить снова. И я подумал, что, судя по всему, повторять их придется часто. Очень часто.

Я мучился с Федором в надежде, что мои мучения будут вознаграждены и наши с ним разговоры принесут ему хоть какую-то пользу. Характер предполагаемой пользы я не пытался определить — этот вопрос я «мудро» оставил Богу: Он хотел, чтобы я общался с Федором, — я общался, и делал это добросовестно, с полной самоотдачей, и старался, по мере сил, громко не роптать. Это была моя часть работы — то, что должен был сделать я. Все остальное — Его дело. А потом я неожиданно понял, или, так, пожалуй, будет вернее, Бог дал мне понять, что Федор — это не только Его, но и мое дело.

Все время я пытался «втянуть» Федора в жизнь — и не мог сдвинуть с места. А потом до меня дошло, что никого никуда тянуть не надо — достаточно сделать шаг к Федору, чтобы он перестал быть сторонним наблюдателем и осознал, что он не один, что он не чужой и что он сопричастен всему, что видит вокруг себя и чего не видит. И я шагнул к нему:

— Федь, ты когда-нибудь молился Богу?

— Молился?

— Ну да, просил ли ты Бога о чем либо, благодарил ли Его за что-то?

— Нет, мне ничего не надо.

— Если тебе ничего не надо, ты можешь помолиться о ком-то, кому что-то надо.

— Я об этом не думал…

— А я подумал: давай помолимся вместе. Нам обоим много не надо, так давай поблагодарим Его за то, что у нас есть.

— Давай, — Федор согласился, но без особого энтузиазма, и я засомневался, сообразит ли он, за что должен быть благодарен Творцу и Создателю, захочет ли пошевелить мозгами, чтобы сообразить. Одно я знал точно: повторить за мной, слово в слово, мои благодарности он не сможет — об этом я позабочусь. Так что, хочет брат Федор или нет, а поднапрячься ему придется, чтобы сказать хоть что то.

Мы стали молиться, вслух. Молились по очереди: сначала я, потом он, потом снова я, потом снова он. И Федор «раскочегарился»: я не ожидал, что он найдет столько причин и веских оснований благодарить Бога. Это был сюрприз. А Федор, начав, уже не мог остановиться и благодарил за все — и это «все» в его молитве имело к нему самое прямое и непосредственное отношение. Он говорил о своем, о личном. Я стал свидетелем того, как Федор, всего за несколько минут, легко и просто въехал в жизнь.

Мы закончили, сказали «аминь», но очнувшемуся от долгой спячки Федору этого было мало:

— Игорь, у меня есть просьба — одна, но очень важная. Я хочу, чтобы Бог ее исполнил. Как думаешь, если я попрошу, Он исполнит?

— Гарантировать не могу, но попросить можно. Мы попросим, а Он пусть решает. Все на Его усмотрение. Идет?

— Идет.

— Проси.

— Погоди, я подумаю, как убедить Его… Ты в суде что делаешь, чтобы убедить? Доказываешь?

— Федя, мы же не в суде! Попроси, а Бог решит, можно выполнить твою просьбу или нет. И если нет — придется смириться и признать, что ты просил о невозможном.

— Но то, о чем я хочу просить, возможно!

— Ну так проси! Только не торгуйся и не ставь условий. Просто попроси. А там как Бог решит, так и будет. Давай!

Я думал, Федор хочет просить, чтобы к нему вернулась память, — эта просьба, на мой взгляд, для него была самой животрепещущей и актуальной. Плохо я о нем думал!

— Боже, сделай так, чтобы Игорь жил. Я знаю, хорошие люди умирают, а Игорь — очень хороший человек. Но я Тебя очень прошу: пусть он живет. Ты его уже один раз забирал, но вернул — потому что он нужен здесь. Прошу Тебя, не забирай его. Иисус Христос, будь адвокатом Игоря и защити его. И пусть Игорь, если только можно, поскорее поправится и встанет на ноги — но это как Ты Сам, Боже, решишь. На Твое усмотрение. Он может и полежать еще, если надо. Аминь.

## Эпилог


Стемнело, и без очков уже не разобрать, идет за окном дождь или нет. Очков на столе не видно, вспоминаю, что оставил их на кухне. Встаю и иду на кухню. Прихрамываю и рукой стараюсь найти опору — правая нога еще болит, и я ступаю на нее осторожно, но «вспомогательными средствами» дома не пользуюсь.

Очки лежат на холодильнике. Надеваю и смотрю в окно — по-прежнему дождь. Из кухни мне слышно, как кто-то пытается открыть входную дверь, — поворачивается замок… Только один оборот — замок запирается на два. Тишина. Тот, кто за дверью, похоже, передумал. Ключи от моей квартиры у отца и Марины — так, на всякий случай. Это кто-то из них. Если отец — с ним будет и Федор, он живет у моих родителей. Иду в прихожую и открываю дверь.

На пороге стоит Натали.

— Я принесла ключи. Они остались у меня. Хотела открыть ими дверь — но не решилась…

У Натали в руке ключи, она держит их перед собой — то ли показывает мне, то ли предлагает взять. Нас разделяет порог. Мы стоим, друг перед другом, и не пересекаем «демаркационную линию». Передо мной ключи, я делаю движение, чтобы взять их. Натали опережает меня вопросом:

— Ты не пригласишь меня войти? На улице дождь…

Я отступаю в сторону и распахиваю дверь: «Господи, помоги!»