ЛИСБЕТ НИЛЬСОН ПУТЕШЕСТВИЕ В ГОД 33-Й

ГЛАВА 1

Павел и Мария услышали это одновременно: „Объявляется посадка на самолет, вылетающий рейсом 648 Копенгаген — Рим — Тель-Авив. Пассажиров просят пройти на посадку!“

Наконец-то! Павел и Мария ждали этого момента с того самого дня, как папа занял первое место в соревновании и получил приз — поездку в Израиль.

Забросив сумки через плечо, они почти бегом направились к выходу „Б“. Когда они проходили по серебристо-белому коридору, ведущему ко входу в самолет, папа и мама едва поспевали за ними. В самолете, усевшись в удобные кресла, дети перевели дух.

Вдруг Мария вспомнила свою учительницу. Расставаясь перед летними каникулами, учительница, обняв Марию, сказала:

— Я так рада за тебя, Мария, что ты поедешь в Израиль и увидишь все места, о которых мы говорили на уроках. Ты так сильно любишь Иисуса.

Да, это правда. Мария любила слушать об Иисусе. И Павел тоже любил. „Он был самый смелый во всем мире“, — говорил обычно Павел. И оба они чувствовали себя в безопасности и покое всегда, когда думали о Нем.

А сейчас как раз в этом они и нуждались, так как заревели моторы и самолет вырулил на взлетную полосу. Какими маленькими они себя вдруг почувствовали!

Над дверью в кабину летчика загорелась табличка: „Пристегнуть привязные ремни“. Павел знал, что это значит, и быстро защелкнул замок своего ремня. Приветливая стюардесса подошла и помогла Марии.

Пока они возились, моторы взвыли и... самолет стал подниматься! Это было захватывающе, интересно и в то же время страшно, и если бы стюардесса не предложила вовремя карамель, то они бы, наверное, громко вскрикнули. Дух захватило, когда под ними исчезла земля.

О, каким маленьким казалось все! Действительно ли это настоящие дома? Они выглядели, как игрушечные. А дороги с машинами — словно тонкие веревочки с муравьями.

Самолет поднимался все выше, как бы по ступенькам, и вдруг они поплыли над облаками. Какой удивительный вид! Так и хотелось попрыгать на этих мягких, пушистых перинах.

Через некоторое время, когда самолет уже плавно летел вперед, усталость взяла свое, и дети погрузились в сладкий сон.

— Пассажиров просят пристегнуть привязные ремни! Через двадцать минут наш самолет произведет посадку в аэропорту города Тель-Авив.

Это важное сообщение стюардесса громко объявила по радио, безжалостно разбудив тем самым детей.

— Слышала? — спросил шепотом Павел.

— Мы прилетели!

Они потянулись к окну и посмотрели вниз. Самолет наклонился и описывал широкий круг над городом. Можно было рассмотреть горы и леса, и там, внизу, лежал Тель-Авив, город на побережье Средиземного моря, где должен был приземлиться самолет.

Радостное, захватывающее дух ощущение опять появилось в груди. Что ждет их там?!

Теперь Марии опять стало немного страшно. Легкий толчок, и самолет приземлился на израильской земле.

— Больше всего я хочу в Иерусалим! — горячо воскликнул Павел.

Гостиница находилась на окраине города и была окружена высокими деревьями. „Это хорошо!“ — думали дети. Оба, и Павел и Мария, очень любили лазить по деревьям, но в том районе, где они живут, почти нет деревьев, и если хочешь лазить по деревьям, нужно ехать на машине в лес, а для этого у мамы и папы почти никогда не бывает времени.

— Завтра мы поедем на Елеонскую гору, — сказал папа. — Там очень много масличных деревьев, и некоторые из них очень старые, им больше двух тысяч лет.

— Значит, они были уже во времена Иисуса, — заключил Павел, который хорошо разбирался в истории.

— Многие ученые думают, что это так, — сказал папа серьезно.

Хорошо, что они узнали об этом, о завтрашнем дне, так как сегодня у них не будет времени лазить по деревьям. Программа путешествия была составлена так, что в первую очередь они смогут познакомиться с Иерусалимом, а после обеда — посещение „Стены плача“.

— Но ведь „Стена плача“ находится в Швеции, — сказал Павел.

— Что ты имеешь в виду? — спросил папа рассеянно.

— Ну, куда можно позвонить и сказать, если какая-нибудь программа по телевидению не нравится, — сказал Павел.

Папа расхохотался.

— Да это же только название. Но это всего лишь слепое подражание. Настоящая „Стена плача“ находится в Иерусалиме, это последние остатки удивительно красивого храма, который когда-то стоял здесь. Набожные евреи приходят сюда и молятся Богу у „Стены плача“. Они ждут того дня, когда храм будет восстановлен.

—Ты думаешь, что он будет вновь построен, папа? — спросил Павел.

—Да, я верю в это. Все, что сказано в Библии, всегда сбывается, ты ведь знаешь.

—Но они ведь уже так долго ждут!

—Они могут ждать сколько угодно. Но в один прекрасный день он будет построен, вот увидишь, — сказал папа, может быть, немного с грустью.

„Он, наверное, хотел бы тоже быть свидетелем этого события“, — подумал Павел.

Ой, сколько народу! Там, вплотную к стене, стояла масса мужчин в черных одеждах, они целовали ее, и кланялись, и громко взывали к Богу в красивом, немного тоскливом пении. На них были одежды с кисточками, а головы были покрыты маленькими круглыми шапочками. Пожилые носили длинные бороды и длинные вьющиеся бакенбарды. Среди них были мальчики, многие из них — не старше Павла. Они делали то же самое, что и взрослые, и вид у них был точно такой же, за исключением бороды.

Теперь дети поняли, почему стена называлась „Стеной плача“: все мальчики и мужчины все время жаловались, что их красивый храм разрушен. Это поняли оба, и Павел и Мария, хотя они и не понимали по-еврейски ни одного слова. Они поняли, что молящимся очень хотелось поскорее взяться за строительство.

Павлу удалось найти место впереди, рядом с одним из черноглазых мальчиков. Он положил руку на шероховатый камень и помолился:

— Господи, помоги им поскорее начать строительство храма!

ГЛАВА 2

На следующий день, рано утром, группа отправилась в путь, на гору Елеонскую. Целью их путешествия была Вифания, маленькое селение, где во времена Иисуса жили Марфа и Мария. До Вифании было совсем недалеко, туда можно было пройти пешком.

Как приятно было размяться! Павел и Мария стрелой помчались в гору по тропинке.

— Не убегайте от нас! — закричала мама встревоженно.

— Мы хотим только немного полазить по деревьям, — ответил Павел, едва переводя дух.

На самом верху горы росли очень большие деревья, ветки которых как будто специально были на то рассчитаны, чтобы по ним лазить. На полпути к макушке дерева Павел крикнул Марии:

— Наверное, это то самое дерево двухтысячелетней давности, о котором говорил папа.

— Точно, — ответила Мария, — это видно по всему.

Теперь они были почти наверху. Ветви удивительным образом разделились и образовали как бы маленькую комнатку, хижину из листьев. Запыхавшиеся дети уселись на ветках, чтобы перевести дух.

— Посмотри, какой вид! — воскликнула Мария, указывая вниз на долину.

Внизу лежал Иерусалим, и, словно золото, сверкал под лучами солнца купол мечети Омара.

— Мне кажется, что Иерусалим — самый красивый город из всех, которые я видел, — сказал Павел серьезно.

— Да, — поддержала его Мария, не в силах оторвать взгляда от чудесной панорамы города.

Павел провел рукой по шероховатому стволу дерева. Там, где начиналась развилка, в стволе было дупло. Вдруг Мария увидела, что Павел словно остолбенел и его лицо приняло напряженное выражение.

—Здесь в дупле что-то лежит, — прошептал он. — Мы должны посмотреть.

— Что это?

— Что-то похожее на рулон бумаги.

Павел осторожно лег на толстую ветку.

— Держи меня за ноги, чтобы я не упал. Крепко! — приказал он.

Мария навалилась на его ноги и держала изо всех сил. В самой глубине дупла Павлу удалось ухватить „бумагу“. Оказалось, что это был поблекший рулон папируса, которым евреи пользовались во времена Иисуса. Рулон был поврежден по краям и с трещинами во многих местах, но, к удивлению, хорошо сохранился. Наверное, влага в дупло не попадала.

— Посмотри, — прошептал беззвучно Павел, — рулон весь исписан!

И точно! Сквозь тонкий папирус можно было ясно рассмотреть непонятные знаки. Письмо из прошлого!

Группа как раз догнала их, когда Павел внезапно появился перед ними, спустившись с масличного дерева.

— Что ты здесь делаешь? — спросила немного возмущенно мама.

Павел не мог ответить. Он протянул рулон экскурсоводу, который сразу все понял.

Экскурсовод знал и шведский язык, и арамейский, на котором говорили во времена Иисуса. Взглянув на рулон, он повернулся к группе и сказал:

— Мальчик сделал очень важную находку. Я должен немедленно сдать ее для проверки в музей древностей. Там у меня есть знакомые, если возможно, я попрошу их сделать перевод. А вы пока подождите здесь...

Все уселись на склоне горы и начали расспрашивать детей о находке. В это время в старом Иерусалиме ученый раввин осторожно взял из рук экскурсовода рулон и просиял.

— Удивительно! — сказал он. — Ночью мне приснился необычный сон. Кто-то протянул мне рулон папируса, и одновременно я услышал голос, который сказал, что я получу большое, необычное задание...

ГЛАВА 3

Я, Даниил, сын Никодима, пишу это в первый день моего двенадцатого года жизни. Этот рулон папируса мне подарил мой отец на день рождения. Я научился писать и читать у раввина Ионафана, и мой отец знает, что я очень люблю писать. Я безгранично рад подарку и буду пользоваться им с великой осторожностью. Я решил вести дневник.

Моя семья живет на „Маленькой улице“ в Иерусалиме. Мой отец — член совета и человек знатный. Он — настоящий фарисей и очень тщательно исполняет все заповеди Святого Закона. Он знает их наизусть, а также и все Святые Писания, Пророков и Псалтырь. Мою маму зовут Юдифь, и я очень люблю ее, хотя она иногда бывает строгой.

У меня есть также младшая сестра, Мирьям, которой шесть лет. Сейчас, когда я пишу в своем дневнике, ей тоже очень хочется писать. Но я не разрешаю. Я буду учить ее писать на глиняной дощечке, а на этом рулоне папируса я хочу писать только сам. Поэтому я буду писать по вечерам, когда Мирьям спит.

У меня есть также самый лучший друг. Его зовут Давид, ему столько же лет, сколько и мне. Нам с Давидом всегда хорошо вместе.

Мне интересно знать, что произойдет прежде, чем я закончу этот рулон. Будущее меня беспокоит. У нас в Иерусалиме многие говорят, что ожидается что-то новое и необычное. В последний раз, когда я был у раввина и читал Тору, в синагоге говорили, что в любое время может прийти великий Царь, который спасет Израиль от наших притеснителей.

Кто этот Мессия, который должен прийти вскоре? Мессия, которого мы и все евреи ждут уже так долго? Тот ли это Мессия, который должен прогнать римских солдат, ходящих по нашим улицам в бряцающих доспехах с блестящими мечами?

Да, никто не будет радоваться больше, чем я, если Мессия придет сейчас. Мы с Давидом иногда очень злы на солдат. Это действительно плохо, что они бродят здесь. Пилат, который послан римским царем, чтобы управлять нами, — начальник солдат. Он имеет прекрасный дворец здесь, в городе, у него много слуг и личная охрана. Вообще-то он живет на берегу моря, в другом дворце, но на большие праздники он всегда приезжает в Иерусалим на случай, если будут беспорядки.

Однажды, когда мы с Мирьям возвращались домой с рынка с корзиной винограда, который мы купили для мамы, мы встретили двух солдат. Вероятно, они были пьяны, потому что кричали и нагло смеялись, когда шли по улице. Когда мы проходили мимо, они увидели виноград и закричали мне:

— Эй ты, жид, дай сюда гроздь винограда!

— Нет, — сказал я, стиснув зубы и пристально глядя солдату в глаза.

Я увидел, что он как бы сразу отрезвел.

— Ах так, свинья, — закричал он и вдруг пнул корзину ногой, обутой в железо, так, что весь виноград рассыпался по дороге. Солдатам это показалось очень забавным. Они еще громче расхохотались, когда увидели, как мы пытались собрать помятый виноград.

Я почувствовал, как глубокое презрение поднялось в моей груди. Презрение и ненависть. Мы собрали виноград, насколько это было возможно, и пошли дальше, не проронив ни слова. Придя домой, мы рассказали маме обо всем случившемся. Она опустила голову и сказала с горечью:

— До каких пор мы будем находиться в таком положении?

Не могу описать моих чувств в тот момент. Красивая голова моей мамы была так низко опущена, в такой глубокой печали. Я осторожно положил руку на ее плечо и сказал слова, которые я слышал в синагоге:

— Скоро придет Мессия, мама! Он придет и спасет нас!

ГЛАВА 4

Сегодня мы с Давидом опять на горе Елеонской. Это наше любимое место для игр, и как только мы справляемся со своими домашними заданиями, сразу идем сюда. Мы строим хижину на самом верху одного из масличных деревьев, самом лучшем для того, чтобы по нему лазить. Мы строим ее среди листвы, на трех больших ветках. Вчера мы закончили делать пол.

Нам повезло с досками. Дядя Давида, Лазарь, живет недалеко вместе со своими сестрами Марфой и Марией. Это маленькое селение, где они живут, называется Вифания. Мы часто бываем там, так как Лазарь сказал, что мы можем брать те доски, которые у него остаются. Сейчас он занимается перестройкой своего дома, и каждый день у него есть остатки досок, которые мы берем. Здесь, в Иерусалиме, не часто можно найти такую возможность. Строительный материал достать почти невозможно. Но у Лазаря есть родственники в Галилее, у них он покупает материал для стройки.

После быстрого осмотра „нашего“ масличного дерева мы побежали в Вифанию, чтобы пополнить наш запас досок. Приближаясь к дому, мы почувствовали чудесный запах испеченных лепешек.

Это Марфа, тетя Давида, только что их испекла. Марфа и Мария всегда рады, когда мы приходим навестить их. Сколько раз уже Марфа угощала нас лепешками и соком, перевязывала наши раны или штопала нашу одежду! А Мария всегда утешает нас, когда мы печальны, и рассказывает нам о жизни евреев в прошлом и о предстоящем великом будущем. Она рассказывает нам также о Мессии.

— Вы пришли как раз вовремя! — засмеялась Марфа, когда мы подошли к печке, стоящей около входа в кухню.

Щеки Марфы были совсем красные от жара и солнца.

— Пожалуйста, к столу! Сейчас я вас угощу свежими лепешками и соком, — продолжала Марфа.

От такого предложения мы не могли отказаться. Только что испеченные лепешки, такие свежие и соблазнительные, лежали на каменном противне, поставленном над ямой с потрескивающими углями.

Стук-стук, слышалось с другой стороны дома. Это, конечно, плотничал Лазарь. Он делал дополнительную стенку в одной из комнат и почти уже заканчивал ее.

Мы слышали удары двух молотков. Наверное, здесь был Иисус из Назарета. Он часто бывает в Вифании, видимо, Ему здесь нравится, так же как и нам. Иисус. — тоже плотник, и когда они с Лазарем работают вдвоем, то дело продвигается очень быстро.

— Будьте добры, позовите Иисуса и Лазаря, — крикнула Марфа, гремя посудой.

Мы наперегонки бросились исполнять ее просьбу. Лазарь и Иисус приколачивали доску наверху, у потолка. Когда мы вошли, они как раз забили последние гвозди. Повернувшись к нам, они улыбнулись.

— Пойдемте, Марфа приглашает к столу. Будет сок со свежими лепешками, — сказал Давид.

— Спасибо, это очень вкусно, — сказали Иисус и Лазарь в один голос.

Иисус отложил в сторону молоток и, положив руки на Давида и мою головы, смотрел на нас так мягко добрыми, светящимися радостью глазами.

— Как у вас дела с хижиной? — спросил Он.

— Пол у нас уже готов, — сказал я. — Теперь мы думаем начать стенки, но это будет труднее.

— Я могу помочь вам после обеда, если вы хотите, — сказал Иисус.

— Охотно, — радостно сказали мы с Давидом и затем пошли к столу.

Иисус — удивительный человек! Он не похож ни на одного из тех, кого я знаю. Мой дедушка рассказывал мне об Иисусе очень давно, так давно, как только я могу помнить, задолго до того, как я встретил Его, когда Он пришел к нам в масличный сад по пути в Вифанию.

Примерно двадцать лет тому назад дедушка видел Его один раз в храме, и после этого он не может забыть Его. Иисусу было тогда только двенадцать лет, и Он пришел со своими родителями из Назарета Галилейского. Мой дедушка — учитель, и очень мудрый; он при храме изучал Писания. Это было в праздничный день, в праздник Пасхи. Иисус говорил в храме так необыкновенно разумно и мудро, хотя Ему было только двенадцать лет, что все старые бородатые учителя были совершенно ошеломлены.

— Кто Ты такой и откуда Ты пришел? — спросили они.

— Я — Иисус из Назарета, из дома плотника Иосифа, — сказал Иисус. — И Я тоже умею плотничать.

И это была правда. Это мы уже тоже заметили. Через это мы с Давидом и познакомились с Ним. Однажды Иисус показал нам, как делаются петли для оконных рам. И после Он часто давал нам подобные советы.

Но дедушка любил рассказывать, как мама Иисуса, Мария, влетела в храм, совершенно вне себя от беспокойства, и сказала;

— О Иисус, Ты сидишь здесь! А мы ищем Тебя повсюду!

И тогда Иисус ответил:

— Разве вы не знаете, что Я должен быть в доме Отца Моего?

Этого мой дедушка никогда не забудет. Он думает, что Сам Бог — Отец Иисуса. И это может означать только одно, что Иисус — Мессия, Сын Божий!

Но я этому не верю. Он никакой не царь, но, напротив, очень простой человек и ходит по всей стране и говорит с людьми, с большими толпами людей. И я слышал также, что Он исцелял больных и совершал чудеса, хотя я и не видел их. Мы с Давидом обычно встречаем Его у Марфы и Марии в Вифании, так как туда Он приходит очень часто. Он выглядит совершенно обыкновенным человеком.

Но есть в Нем что-то необыкновенное. В Его взоре чувствуется удивительная власть. Я не могу объяснить это, но это очень сильная и добрая власть. И еще одно, это совершенно точно — Он очень любит нас с Давидом. И я верю, что Он так же сильно любит всех. И, вероятно, именно в этом Его власть.

Пообедав соком с лепешками, мы набрали досок и пошли на гору Елеонскую. Иисус нес самые тяжелые. Когда мы пришли на место, я взобрался наверх, к хижине. Давид уселся немного пониже, а Иисус подавал ему доски.

Через некоторое время каркас нашей хижины был готов.

— Ну, а теперь Я должен идти, — сказал Иисус.

— Спасибо за помощь, — ответили мы, прощаясь. — Теперь мы справимся сами.

И с охотой и радостью мы принялись забивать гвозди.

— Тихо! — вдруг сказал Давид. — Что это там в кустах?

От кустов отделилась какая-то тень.

— Это Нафанаил, советник, — сказал я удивленно, — один из товарищей моего отца по работе. Что он там делает?

— Похоже, что он выслеживает Иисуса, — сказал Давид шепотом.

И точно. Крадущимися шагами он шел в том же направлении, что и Иисус. Похоже было, что он задумал что-то недоброе.

— У Иисуса много врагов среди книжников, — сказал я Давиду. — Мой отец рассказывал мне.

Я видел, как Давид сжал кулаки и прошептал сквозь зубы:

— Пусть только попробуют сделать Ему что-нибудь плохое!

ГЛАВА 5

— Даниил! Проснись, Даниил!

Я потянулся, лежа в постели. Это мама звала меня. А я так хорошо спал...

— Даниил, будь добр, сбегай, пожалуйста, к отцу.

Ничего не поделаешь, нужно вставать. Медленно вылез я из теплой постели и нехотя сошел вниз по старым каменным ступенькам.

Мама и прислуга были очень заняты. Приближался самый большой праздник в году — Пасха, а перед Пасхой всегда было очень много работы. Все в доме должно быть убрано и вычищено. Я чуть было не споткнулся о половую тряпку. И снаружи, со двора, доносились звуки — слышно было, как выбивают ковры.

По маме было видно, что она торопится. Она сказала раздраженным тоном:

— Даниил, пожалуйста, поторопись с завтраком. Ты должен отнести в храм отцу важное письмо!

Вот оно что! Хорошо еще, что не что-нибудь похуже. В то время, как я с большим удовольствием ел хлеб и яйцо, за мной зашел Давид. Он хотел, чтобы я пошел с ним на гору Елеонскую. Там сейчас начали давить маслины, а мы обычно помогали работать на прессе.

— Мне надо в храм. Пойдешь со мной? — спросил я.

— Конечно, — ответил Давид. — Но потом-то мы можем пойти на гору?

— Естественно, — сказал я, — ты ведь знаешь, что мне это так же интересно, как и тебе.

— Поспеши, Даниил, это не терпит отлагательства, — сказала мама.

Я поднялся из-за стола, поблагодарил за пищу, и вскоре мы вместе с Давидом быстро шли по пути к храму.

Мы пробежали между колоннами, а затем через внешний двор. Здесь также было заметно, что приближается праздник Пасхи. Меновщики монет и продавцы жертвенных животных ожидали больших прибылей в ближайшие дни. Голоса торговцев перемешивались с блеянием ягнят и воркованием голубей. Мы знали все ходы и выходы и все потайные места в храме, как в своем собственном доме, и быстро пробрались через шумящую толпу по внутреннему двору.

Но что там такое? Чувствовалось, что происходило что-то недоброе. Множество мужчин стояло кучками, возбужденно разговаривая друг с другом. Часть из них — папины товарищи по работе, а часть — учителя синагог. Было там также несколько фарисеев.

У многих из них были камни в руках, и ни один из них не выглядел добрым.

Теперь мы увидели, на Кого были устремлены их взоры. Это был Тот, Кого мы очень хорошо знали. Это был Иисус.

Как они смеют?! Он, который всем делал только добро! Даже и теперь, когда Он видел их с камнями в руках, Он смотрел на них Своим удивительным, полным любви взором. Своим полным власти взором. Поэтому-то они и не осмеливались бросить в Него камни.

Что же Он сказал, что так возмутило их? Мы протиснулись поближе, чтобы лучше слышать.

— От Отца Я пришел и скоро снова пойду к Отцу... Тот, кого Сын делает свободным, тот истинно свободен... Я говорю истину, но вы не верите Мне...

— Понял? — прошептал Давид. — Он говорит, что Он — Сын Божий. Это как раз то, чего они не переносят. Но ведь Он сын Иосифа, плотника из Галилеи. Это же все знают.

— Это что-то странное, — сказал я. — Вероятно, Он не настоящий сын Иосифа. Он необычный человек. Я понимаю это все больше и больше. В последнее время я очень много размышлял над этим.

— Смотри, скоро они начнут бросать в Него камни! — сказал Давид, указывая на одного человека, который смотрел особенно угрожающе.

— Идем, у меня идея! — быстро прошептал я и потянул за собой Давида.

Мы незаметно прокрались позади возбужденной толпы и направились ко двору священников. Иисус посмотрел на нас многозначительно. Я безмолвно кивнул. Мы тихо отворили дверь во двор священников.

— Что вы здесь делаете? — остановил нас сторож храма. — Вы ведь знаете, что только взрослые мужчины имеют право входить сюда.

— Да, но мы должны передать важное письмо моему отцу, советнику Никодиму, — сказал я смело.

Это помогло. Моего отца хорошо знали в храме.

— Ну ладно, — сказал сторож и впустил нас.

Полные достоинства, направились мы к моему отцу, который как раз был свободен и уже заметил нас.

— Письмо тебе, — сказал я, — но есть еще одно дело. Они там намереваются побить камнями Иисуса.

— Кто?

— Фарисеи.

— Этому не быть.

— Нет, но тогда одолжи мне ключ, — сказал я.

— Какой ключ?

— Ключ к гардеробу.

— Возьми, — сказал папа, который быстро понял ситуацию и украдкой передал мне ключ.

С быстротой молнии мы оказались за пределами двора священников. Иисус сразу же нас заметил. Толпа увеличивалась и напряжение росло. Тогда я крикнул:

— Иисус! Иисус! Подойди на минутку!

— Извините Меня, — сказал Иисус людям и пошел к нам.

Мы схватили Его за руку и быстро побежали через потайной ход, который вел в боковые комнаты храма, раздевалки. Тихо мы открыли дверь в раздевалку папы, протянули ключ и сказали:

— Проходи сюда.

— Спасибо. Вы настоящие друзья, — сказал Иисус.

Я почувствовал себя таким гордым, когда Иисус сказал это. Гордым и счастливым.

— Когда народ успокоится, Я уйду отсюда, — сказал Иисус. — У Меня очень много дел, а времени осталось мало. Куда мне положить ключ?

— Положи его в потайном месте в нашей хижине, если нас там не будет, — сказал я.

И, улыбнувшись друг другу, мы расстались.

Когда мы через некоторое время шли рядом, круг за кругом крутя пресс, Давид спросил:

— Как ты думаешь, что Иисус имел в виду, когда сказал, что времени осталось мало?

— Я не знаю, но не чувствовалось, что Он боится, — сказал я.

В то время, как в чане прибавлялся сок выжатых маслин, в нас созревало решение: что бы ни случилось, мы до крови будем защищать Его.

ГЛАВА 6

На следующее утро, когда мы с Мирьям завтракали, мама спросила нас:

— Не хотите ли вы пойти и нарвать мне немного цветов? После обеда к нам придут гости.

— Конечно, — сказал я, хотя у меня на уме была скамейка, которую мы с Давидом собирались сегодня сделать для нашей хижины.

Но мы, конечно, все равно успеем ее сделать.

Через некоторое время мы с Мирьям отправились на склон Елеонской горы. Сияло солнце. Было так красиво! Склоны горы были покрыты ковром распустившихся цветов, а воздух был наполнен жужжанием пчел.

Только мы начали собирать цветы, как заметили, что приближается большая толпа. „Это Иисус проповедует, как обычно“, — догадались мы. И точно. Хотя толпа двигалась совсем в другом направлении, чем мы, нам все-таки удалось увидеть, что впереди шел Иисус. Мы увидели также, что Он тоже заметил нас, хотя между нами было большое расстояние. Когда мы помахали Ему, Он помахал нам в ответ.

У Иисуса есть двенадцать учеников, которые ходят с Ним повсюду, куда бы Он ни шел. Да и многие другие люди следуют за Ним, и их становится все больше и больше.

Петр — самый ревностный из учеников, он всегда впереди, и кажется, что он не хочет пропустить ни одного слова Иисуса. Петр размахивает руками и жестикулирует, когда говорит, и мне кажется, что он слишком много на себя берет.

Когда мы собрали большой букет желтых цветов, я не мог больше удержаться.

— Может быть, мы с тобой тоже пойдем туда и послушаем, о чем Он говорит? — предложил я Мирьям.

— Согласна, — сказала Мирьям, — но можно ли нам? Там так много народа.

— Мы попробуем, — решительно сказал я.

Я взял Мирьям за руку, и мы, с букетами цветов, пошли к Иисусу. Оказалось хуже, чем мы думали. Люди плотно стояли со всех сторон и слушали. Но нам все-таки удалось протиснуться вперед настолько, что мы смогли слышать.

— Не заботьтесь ни о чём, — говорил Иисус. — Посмотрите на полевые цветы! Бог Отец заботится о цветах, и Он заботится о вас. Я пришел от Бога Отца. Я - путь, и истина, и жизнь. Я люблю вас. И вы должны любить друг друга...

О, как приятно было слышать Его голос! Мне очень хотелось быть рядом с Ним. И мне так хотелось подарить Ему цветок.

Я начал осторожно протискиваться вперед между стоящими передо мною людьми. Но лучше бы я этого не делал, так как впереди меня стоял Петр. Он быстро повернулся. Повернулись также и другие ученики. Они смотрели на нас сердито и шептали нам:

— Тихо, тихо! Уходите отсюда! Иисус говорит! Он не хочет, чтобы Ему мешали!

И тогда произошло что-то невероятное: Иисус прекратил говорить. И хотя Он не мог нас видеть, Он знал, что мы были там. И Он сказал ученикам внезапно изменившимся голосом:

— Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное.

Ученики расступились в стороны, и мы, радуясь, подбежали к Иисусу.

— О, это вы! — сказал Иисус, затем взял Мирьям и посадил ее к Себе на колени.

Он положил Свои руки на мою голову и на голову Мирьям. Его лицо приобрело торжественное выражение, и Он сказал нам серьезно и мягко:

— Да благословит вас Бог, Даниил и Мирьям!

Я точно не знаю, что означает „благословение“. Но когда мама по субботам поднимает свои руки над семисвечником и просит Бога благословить его, то чувствуется, что как бы Сам Бог присутствует там и освещает нас Своим божественным светом, чувствуется такой мир и радость в сердце, подобно тому, когда солнце светит на обращенное к нему лицо.

Мы ощущали то же самое, когда Иисус благословлял нас, и я никогда этого не забуду. Мирьям взяла один из своих желтых цветков и вложила в темные волосы Иисуса. Он засмеялся и сказал:

— Спасибо, спасибо, теперь Я буду красивым!

И другие засмеялись тоже. Между тем маленькая группа других детей начала также пробираться вперед. До того они стояли, оттиснутые назад, и не осмеливались пройти вперед. Но когда Иисус благословил нас, то дети осмелели и устремились со всех сторон вперед. А маленьких детей, не умевших еще ходить, многие мамы принесли к Иисусу. Иисус возложил руки на их головы и также благословил их.

— Ой, нам нужно идти домой. К нам придут гости, — сказал я.

— Идите и передайте дома привет! — сказал Иисус.

Когда, отойдя немного, мы обернулись, то увидели над головами людей желтый цветок, которым Иисус помахал нам на прощание.

— Мы друзья! — сказал Он нам.

Это мы знали. Радуясь, мы побежали домой к маме с букетами цветов в руках и благословением Иисуса в сердцах.

ГЛАВА 7

У нас во дворе растет большая смоковница. В этом году мы собрали так много смокв, что уже и не знали, что с ними делать. Нам с Мирьям разрешили помочь собирать их, и мы могли их есть, сколько хотели. Это довольно-таки трудное дело — собирать смоквы среди такой густой листвы, но Мирьям обычно придерживает листья, в то время как я собираю смоквы в корзину. На смоковнице так приятно прохладно! Потом мы с Мирьям несем смоквы на крышу, там они лежат и сохнут, потом их прессуют и связывают пачками. Мы собираем так много смокв, что можем их продавать.

Сегодня день начался необычно. Кто-то постучался в дверь, и голос показался таким встревоженным! Голос этот я узнал сразу, это была Мария из Вифании. Я быстро соскочил с постели и побежал вниз. Там стояла Мария и плакала. Я услышал, как она говорила с мамой о Лазаре.

— Конечно же, у нас есть оливковая мазь, — сказала мама.

— Даниил, пойди с Марией и помоги ей. Лазарь заболел, и заболел серьезно.

— А что с ним? — спросил я.

— Я не знаю, но он лежит в постели и не встает, — всхлипывала Мария. — Он не в силах поднять голову. У него странная сыпь, но я не знаю, это ли причина болезни. Во всяком случае, я хочу попробовать оливковую мазь. Она обычно помогает.

— Я пойду с тобой, — быстро сказал я.

— Хорошо, но сначала позавтракай, — сказала мама.

Я попытался есть, но сегодня пища не имела никакого вкуса. Лазарь болен. А он только что начал белить известью стены своего дома.

— Сколько он успел побелить? — спросил я.

— Да в этом-то как раз и беда, — сказала Мария с отчаянием. — Он побелил только половину дома, а теперь лежит и все время думает об этом. Он хотел бы закончить все к Пасхе. Он так беспокоится, что известка в ведрах засохнет, а дом готов только наполовину. И Иисуса нет дома! Иначе Он наверняка бы исцелил его.

— А где Иисус? — спросил я.

— Он ушел с учениками за Иордан, — вздохнула Мария.

И я вспомнил, что я видел, как Он шел в том направлении. Тогда я решился. Что касается дома, то мы с Давидом организуем это. Во всяком случае, Лазарю нет нужды беспокоиться об этом. Он и выздоровеет наверняка быстрее.

Втайне я надеялся, что мама не станет делать ненужные предупреждения о пятнах от известки и других мелочах. Я не собирался менять свое решение.

— Мы с Давидом побелим дом, — сказал я решительно, дожевывая последний кусок. — Лазарь может объяснить нам, как это делается.

Странно, но протестов не последовало. И мама, и Мария согласились, что это хорошее предложение. А Мария к тому же понимающе улыбнулась.

— И как бы мы справились без вас с Давидом?! — воскликнула она. — Я уверена, что Лазарь будет очень рад!

В это время пришел Давид, как раз в нужный момент, как это уже часто бывало. И когда он понял всю серьезность ситуации, мы тотчас отправились с Марией в путь. Но мама, разумеется, не упустила сказать о пятнах от известки.

— Их Марфа отстирает, — крикнул я на ходу.

Лазарю было хуже, чем я предполагал. Он лежал такой бледный и слабый и не мог пошевелиться. Но он слабо улыбнулся, когда увидел нас. Еще больше он обрадовался, узнав о нашем намерении закончить побелку дома.

— Тогда, наверное, дом все-таки будет готов к Пасхе, — прошептал он со слабой улыбкой.

— Можешь положиться на нас, — сказал я, положив руку на плечо Давида. — Скажи только, что еще должно быть сделано. Мы готовы сделать!

— Во что бы то ни стало! — добавил Давид.

И всем сразу стало легче — и Марфе, и Марии, и Лазарю.

Это была, право, нелегкая работа. Каждый раз, когда мы окунали кисть в известку и пытались поднять ее, нам казалось, что она весит по меньшей мере пять килограммов. Мы держали ее двумя руками и красили каждый раз небольшую часть, и работа продвигалась очень медленно. Солнце пекло немилосердно, и пот лил с нас градом.

Маме не было необходимости беспокоиться за нашу одежду: маленькая набедренная повязка — это все, что мы могли вымазать.

О, какой вкусный был сок, который Марфа принесла нам в перерыв!

— В этом вы нуждаетесь, работники! — сказала она и пыталась улыбнуться.

Но она очень беспокоилась, это я заметил. Беспокоилась за Лазаря. Честно говоря, у нас все шло хорошо. Когда мы сравнили ту половину, которую сделал Лазарь, с нашей — она была точно такая же хорошая. Мы решили закончить побелку до вечера и с новыми силами взялись за работу.

Работу мы закончили перед заходом солнца. Мы отошли, чтобы посмотреть на нашу работу со стороны. Маленький домик был такой белый и сияющий на фоне зелени, что он нам казался похожим на дворец.

Когда Мария увидела нас, ее заплаканное лицо просияло и она сердечно рассмеялась.

— Как вы выглядите! — всплеснула она руками. — Прежде, чем вы пойдете домой, вам нужно покупаться, иначе ваши родители подумают, что они видят призраков!

Когда мы посмотрели друг на друга, то увидели, что мы были такими же белыми, как дом. Марфа поторопилась приготовить для нас воду. Как приятно было вымыться! Но еще приятней было сознавать, что мы сделали хорошую работу! После этого мы тихо вошли к Лазарю. Казалось, что он спит, но он, видимо, услышал, когда мы вошли, и открыв глаза, сказал еле слышно:

— Спасибо за помощь!

— О, не стоит, — сказали мы небрежно. Но мы так не думали, так как мы понимали, что мы освободили его от большой заботы. Однако это было все, что мы могли сделать для него. Как добр был он всегда к нам!

Втайне я надеялся, что он вскоре будет снова на ногах. Теперь такое время, когда приближается Пасха и все, связанное с ней.

Мы шли домой с чистой совестью, но мы тоже переживали за Лазаря:

Прошло два дня с тех пор, как я последний раз сделал запись в моем дневнике. Случилось нечто ужасное. Лазарь умер.

ГЛАВА 8

До Пасхи осталось только шесть дней. Мы с Давидом сидели в нашей хижине на скамейке и смотрели вниз на людей, которые большими толпами устремлялись в Иерусалим. Все были празднично одеты; ослы и верблюды, волы и голуби не уменьшали пестроты всей массы.

Но мы с Давидом не могли чувствовать радости. Удрученный, я гладил рукой доски хижины, потом сказал;

— Давид, пойдем домой. Мне неинтересно.

— Мне тоже, — сказал Давид.

И, печальные, мы ушли оттуда.

Когда мы пришли домой, мама мыла пасхальный сервиз. Им пользовались только один раз в году, и он должен был быть по-настоящему чистым. Там было блюдо для горьких трав, которые мы все должны были есть за пасхальным ужином, чтобы вспоминать, как много страданий претерпели мы, евреи, в давние времена, когда были рабами в Египте. Потому-то мы и празднуем Пасху: в память о том, что Бог освободил нас из рабства египетского через своего служителя Моисея.

Я не думаю, что сейчас нам намного лучше. Римские солдаты становятся с каждым днем все хуже. Похоже, что они думают, что это они здесь должны решать все. Вот было бы хорошо, если бы Иисус был нашим царем! Многие верят, что так и будет, но когда? Я был бы очень, очень рад.

— Как хорошо, что вы пришли! — сказала мама. — Пора обедать.

Папа тоже только что пришел домой, и мы всей семьей сели за стол. Папа выглядел грустным. Он долго сидел тихо, так что мама спросила в конце концов:

— О чем ты думаешь, Никодим?

— Я думаю об Иисусе, — ответил папа. — Честно говоря, последнее время я думаю о Нем постоянно. Никак не могу понять: что-то здесь не так.

— Что такое? — спросили мы вместе с мамой.

— Ну, например, сегодня, — сказал папа. — Когда мы с несколькими советниками собрались у первосвященника Каиафы, как обычно, стали говорить об Иисусе, так как очень много людей верит в Него. И можете себе представить, что сказал Каиафа?

— Нет.

— Он предложил, чтобы мы позволили убить Иисуса!

Я вскочил из-за стола.

— Он что, с ума сошел?! — закричал я. — Иисуса, который никогда не причинял людям никакого зла!

— Успокойся, может быть, это не так уж все опасно! — сказала мама.

Но папа продолжал:

— Я высказал Каиафе все, что я думаю и в чем я убежден. „Я верю, что Иисус — Мессия“, — сказал я. И тогда, можете поверить, Каиафа разозлился. „Мессия! — сказал он. — Не думал я, что ты такой, Никодим! Ты плохо изучал Писания! Там ведь стоит ясно и понятно, что Мессия родится в Вифлееме Иудейском. А Иисус — из Назарета Галилейского, об этом ведь все знают“. Этого-то как раз я и не могу понять. В этом случае Каиафа совершенно прав. Мессия должен родиться в Вифлееме. Об этом говорится в книге пророка Михея.

Я не знал, смеяться мне или плакать. Теперь я понял все так ясно. Внезапно я нашел ключ к разгадке. И я возрадовался от всей души.

— Папа, — сказал я, — Иисус фактически родился в Вифлееме.

— Что ты говоришь, Даниил?! Ты ведь слышишь сам, что Он говорит с галилейским акцентом.

— Мария из Вифании рассказывала мне об этом, папа. Она говорила, что как раз в то время, когда Иисус должен был родиться, Его мама вынуждена была прийти сюда, в Вифлеем, чтобы записаться, потому что кесарь приказал сделать перепись по всей земле. Каждый должен был идти в свой город для переписи, так что повсюду было так много народа, что Его мама не нашла места в обычной комнате и должна была ночевать в хлеву и там родила Его. А хлев в Вифлееме!

Теперь папа смотрел на меня большими глазами. Он не сказал ни одного слова, но я увидел, как загорелись его глаза. Уверенность!

— Спасибо, Даниил! Это то недостающее звено, которого мне не хватало! Но теперь я совершенно уверен, — сказал папа.

— Неужели они всерьез решили убить Его? — спросил я.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы предотвратить это, — сказал папа. — Ведь есть же так называемый „судебный процесс“...

Внезапно с невероятным шумом распахнулась дверь.

— Шалом! Мир этому дому, мои дорогие друзья!

Это Марфа из Вифании, сияющая от радости, ворвалась в дом. Прежде всего она бросилась ко мне и обняла меня.

— Извините, что я не постучалась, но я так рада! — воскликнула она. — Вы не можете себе представить, что произошло!

— Что такое? — спросили мы с любопытством.

Марфа плясала и вела себя примерно так, как Мирьям, когда она радуется.

— Лазарь жив! — сказала она наконец.

„Ну теперь Марфа заболела чем-то“, — была моя первая мысль.

— Но ведь он умер три дня тому назад, — произнес я тихо.

— Да, но Иисус воскресил его! — сказала Марфа. — Мы позвали Его, хотя и думали, что уже слишком поздно, но знаете, что Он сказал мне? „Не говорил ли Я тебе, что если будешь верить, увидишь славу Божию?“ И это я теперь действительно увидела. Иисус — Сын Божий, в этом я уверена. А Лазарь совершенно здоров, ходит вокруг дома и восхищается вашей работой.

Я посмотрел на папу. Он встал и громко воскликнул:

— Слава нашему Господу, Царю Израиля!

— Мы приглашаем вас сегодня вечером к нам, в Вифанию, — продолжала Марфа. — Мы хотим устроить настоящий праздник. Праздник радости!

— Спасибо, мы придем, — сказал папа.

— А Иисус будет там? — спросил я.

— Конечно, — сказала Марфа и заспешила домой.

— Я чувствую запах нарда, — сказала Мирьям, когда мы вошли в двери дома в Вифании.

— Тебе это просто показалось, — сказал я, — ты же хорошо понимаешь, что у Марфы и Марии нет на это денег. Нардовое миро — это ведь одно из самых дорогих благовоний, какие только есть.

— Все равно я чувствую запах нарда, — сказала Мирьям.

Мы были одеты в наши лучшие одежды, и атмосфера там была по-настоящему праздничной. Первым, кто вышел нам навстречу, был Лазарь, такой же жизнерадостный и веселый, каким он был до болезни.

— Добро пожаловать, — сказал он, — еще раз благодарю за помощь, Даниил.

— Действительно ли ты был по-настоящему мертв? — поинтересовался я.

— Да, действительно. Но Иисус — Он больше всех. Он позвал меня из гроба, и я пробудился. Это было великое чудо, — сказал Лазарь с благоговением. — Но ужасно то, что приходит так много людей, чтобы посмотреть на меня.

— Ну с этим ты справишься, — сказал я.

— Да, если они приходят, чтобы прославить Иисуса, — сказал Лазарь.

В тот день в их маленьком доме было действительно много народа. Мы едва могли пробраться вперед.

— О, это вы, — воскликнула Марфа, которая работала с мисками и блюдами на кухне. — Даниил, думаю, что ты должен опять мне помочь, — сказала она торопливо.

— Охотно, — сказал я и взял блюдо с фруктами. — А где Мария?

— Она, наверное, с Иисусом, — сказала Марфа.

И точно. Когда я с фруктами вошел в комнату, я увидел Иисуса, сидящего в дальнем углу. Тот удивительный запах, который мы ощутили при входе, здесь был еще сильнее. Я понял, что Мирьям была права. Это был запах нардового мира.

Около ног Иисуса, на коленях, стояла Мария. В ее руках был маленький сосуд, который она только что открыла. Он был полон драгоценного, натурального нардового мира. Теперь она выливала его на ноги Иисуса и мазала их. Иисус сидел так спокойно и смотрел на нее Своим добрым взглядом. Затем Мария начала вытирать ноги Иисуса своими длинными волосами. Я чувствовал себя так, будто я был на святом месте. Но что это там в углу? Несколько человек, которые бормочут что-то о расточительстве. Неприятное чувство охватило меня. И я принялся снова размышлять. Почему Каиафа хотел убить Иисуса? Я протянул Иисусу фрукты, и Он стал есть. У меня потеплело на сердце, когда Он сказал:

— Даниил, Я считаю тебя одним из Моих учеников.

ГЛАВА 9

Подумать только, что недавно ученики хотели прогнать нас прочь от Иисуса! Впрочем, они это сделали не со зла, так как они, в сущности, очень добрые люди, всегда готовые помочь. Как, например, в тот раз, когда мы сидели и пытались ловить рыбу в потоке Кедрон. В этом году было исключительно много воды в потоке, так как прошло много дождей. Но в некоторые годы он совершенно пересыхает.

Когда мы сидели там и пытались ловить рыбу, к нам подошли Петр и Иоанн и тихо сели рядом. Прежде, чем стать учениками Иисуса, они были рыбаками, Иаков и Андрей тоже. Поэтому они знали, что нельзя разговаривать, чтобы не испугать рыбу. Но потом они дали нам много добрых советов, несмотря на то что они обычно ловят рыбу сетями, а у нас были только удочки.

Ученики также хорошо знают, где находится наша хижина, но они никому ничего не рассказывают. Это ведь тайна.

Мы нашли действительно идеальное место для нашей хижины. Несмотря на то, что дерево расположено немного в стороне от дороги, оно стоит так близко к ней, что мы с высоты можем хорошо видеть все, что происходит внизу. Мы целиком закрыли хижину снаружи листвой, замаскировали ее. Дорога идет из Иерусалима в Иерихон, и каждый день по ней проходит масса народа. В это время, перед Пасхой, в Иерусалим идет очень много людей. Еще задолго до Пасхи идут торговцы, они хотят поставить свои столы во дворе храма заранее. А иногда можно видеть длинные караваны животных. Самое интересное — это когда бедуины идут со своими верблюдами. Их можно увидеть еще издали, они похожи на качающийся корабль. Чем ближе к Пасхе, тем пестрее становилась толпа. Можно было увидеть длинные вереницы волов и ослов и услышать воркование голубей, смешанное с криком погонщиков.

Сегодня на дороге довольно-таки спокойно. Но вдали, на повороте к Иерихону, мы увидели движущуюся толпу. Это шли Иисус и ученики. И, как обычно, за ними следовала большая толпа людей.

Внезапно мы услышали громкий крик. На этот раз это не был крик бедуинов или погонщиков ослов, понуждающих животных идти, или торговцев, громко рекламирующих свои товары. Нет, это был зов отчаянно нуждающегося в помощи.

Мы отодвинули в сторону ветки, чтобы лучше видеть. Это был всего лишь тот слепой, который всегда, насколько я могу помнить, сидел возле дороги и просил милостыни. Что это случилось с ним? Он обыкновенно сидел тихо.

— Помоги мне! — кричал он. — Иисус, помоги мне!

Иисус подошел к слепому и сказал:

— Что ты хочешь?

— Иисус, я хочу прозреть! — сказал слепой. Потом мы не видели, что происходило, но слепой вдруг вскочил и начал плясать и петь. Теперь он кричал:

— Я вижу, я вижу!

И, забыв свой узелок с вещами, он помчался, ликуя, домой, чтобы рассказать о чуде исцеления.

— Вера твоя помогла тебе! — сказал Иисус, улыбаясь ему вслед.

Мы с Давидом переглянулись.

— Все-таки Кто такой Иисус? — спросил Давид.

— Да, стоит задуматься над этим, — сказал я. — Может быть, Он действительно Сын Божий?

Стук-стук-стук... Удары молотка раздавались так радостно на нашем масличном дереве в то утро, когда мы наконец принялись за меблировку. Мы хотели сделать скамейку, которая одновременно могла бы служить потайным местом для важных секретных вещей. Кроме того, ящик, который можно было бы переворачивать, чтобы он служил столом.

Теперь мы начали устраиваться по-настоящему удобно.

Однако самым лучшим из всего был вид из окна. Оттуда, совершенно незамеченные, мы могли наблюдать, что происходит внизу.

Там, на дороге, начало развиваться настоящее драматическое действие. Что же там происходит в конце концов? То, что напряжение нарастало, — в этом не было никакого сомнения.

Ну вот, теперь они снова идут по дороге! А толпа людей больше, чем когда-либо. Мы отложили молотки в сторону и заняли наблюдательные места у окна.

Теперь мы увидели, что Иисус внезапно остановился. Это было около селения Виффагия. Он указал на селение и что-то сказал ученикам. Мы увидели, как двое из них отделились от толпы и направились в Виффагию. Все остальные остались на месте и ждали.

— Пойдем туда и посмотрим, что происходит? — предложил я.

— Нет, отсюда нам лучше видно, — сказал Давид.

И в этом он был прав. Через некоторое время ученики вернулись обратно, но теперь они были не одни. Они привели осленка!

— Странно, — рассуждали мы. — Зачем Иисусу понадобился осел?

Но нам не пришлось долго гадать, так как Иисус сел на осла и поехал по дороге, и все люди, разумеется, последовали за Ним. Они что-то кричали.

— Как ты думаешь, Он заболел? — поинтересовался Давид.

— Нет, — сказал я. — Он выглядит здоровее, чем когда-либо.

— Но почему же Ему вдруг захотелось ехать на осле? — спросил Давид. — Ведь Он обычно ходит пешком.

Теперь они подошли так близко к нам, что мы могли в общем шуме различать отдельные звуки. Все пели, и кричали от радости, и прыгали вокруг Него.

— Осанна! — пели они. — Благословен грядущий во имя Господне! Благословен наш царь, царь Израиля! Благословен Сын Давида! Осанна!

Мы никогда еще не видели подобного торжества! Народ постилал свои одежды на дороге под ноги осла, и масса детей была в толпе, и они размахивали ветвями и кричали „Осанна“. Маленький мальчик с веточкой, сидевший на руках своей мамы, тоже кричал, как только мог: „Осанна“.

Процессия приблизилась к нашему масличному дереву. Никогда раньше не видели мы Иисуса таким красивым. Такой величественный и такой сильный! Такой возвышенный, как царь!

И вдруг я вспомнил урок в школе. Урок, который я сидел и зубрил наизусть на прошлой неделе. Это написано в книге пророка Захарии, которую мы сейчас изучаем.

... ликуй от радости, дщерь Иерусалима! Се царь твой грядет к тебе! Кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле!...

Сидящий на осле!

— Осанна! — внезапно воскликнул я тоже.

Я кричал от всего сердца.

— Осанна, Иисус! — кричал я, высунувшись из окна.

Я думаю, что Иисус слышал меня. Теперь я был убежден: Иисус — Мессия, которого мы ждали много сотен лет. Теперь Он был здесь. Иисус — Мессия.

— Пойдем, Давид, быстро, — сказал я горячо. — Мы не можем здесь больше сидеть. Мы должны быть с ними!

Давид как раз думал о том же самом. Мы быстро отломили пару веток с масличного дерева и соскочили вниз. Мы оказались совсем рядом с ослом. Теперь мы тоже начали размахивать ветками.

— Осанна! Осанна!

Тогда Иисус посмотрел на нас с лучезарной улыбкой на лице. В тот момент я был готов умереть ради Него.

Но что это такое? Не плачет ли Иисус, сидя на осле? Я думал, что я ошибся. Но нет, потому что, посмотрев на Него еще раз, я увидел, как крупные слезы текли по Его щекам. Он начал плакать, когда мы стали приближаться к Иерусалиму. Он смотрел на город и плакал.

Тогда я подошел как можно ближе, так близко, что я мог дотронуться рукой осла. Я похлопал его по шее и спросил Иисуса тихо:

— Иисус, чем Ты огорчен?

— Я огорчен за Иерусалим, — сказал Иисус сквозь слезы. — Я знаю, что город будет разрушен. Я плачу обо всех детях Иерусалима, которым придется много пострадать, потому что они не понимают, что Я люблю их от всего сердца.

— Но Ты ведь видишь, что мы понимаем это и мы любим Тебя, — сказал я с ужасом.

— Сейчас да, — сказал Иисус. — Но скоро все это изменится, вот увидишь, Даниил.

— Я никогда не изменюсь, — сказал я.

Тогда Иисус снова улыбнулся.

— Я рад этому, — сказал Он. — Ты и некоторые другие останетесь верными и будете продолжать Мое дело. Моя жертва не будет напрасной.

Я чувствовал, что мне оказано большое доверие. Хотя о жертве я не понял ничего.

Теперь Иисус въезжал в ворота Иерусалима. Толпа оттеснила меня, и я потерял Его из глаз. Интересно, что имел в виду Иисус? В то время, как народ ликовал, я чувствовал сердцем, что приближалась опасность.

Когда я пришел домой, папа собирался уходить.

— Пойдешь со мной, Даниил? — спросил он. — Я пойду выбирать пасхального ягненка.

— Да, конечно, — обрадовался я.

У нас с папой было о чем поговорить по пути туда. Я, разумеется, рассказал, как Иисус ехал на осле. И о том, что Он сказал мне о жертве, например.

— Интересно, что это значит? — сказал папа задумчиво.

На лугу было много народа. У пастухов был трудный рабочий день. Со всех сторон устремлялись туда люди, чтобы выбрать беспорочного годовалого ягненка, как написано в Законе Моисеевом. Ягненка, который должен быть принесен в жертву в день Пасхи. Мы с папой подошли к „нашему“ пастуху.

— Есть ли у тебя для меня ягненок для жертвы? — спросил папа.

— Да, у меня много хороших ягнят, — ответил пастух.

И он был прав. Среди овец, пасшихся на сочной траве, нелегко было сделать выбор, ягнята были один другого лучше. Но пастух, который хорошо знал их, подошел к одному совершенно белому и сказал:

— Этому как раз один год, как и полагается, и он совершенно беспорочен.

— Он мужского пола? — спросил папа для ясности.

— Да.

Папа бросил последний испытующий взгляд на других овец и затем кивнул в знак согласия.

Судьба ягненка была решена. Но он должен был жить, в любом случае, еще пять дней. Я был этому рад.

Пастух взял веревку и обвязал ею шею выбранного ягненка. Медленно возвращались мы с нашим жертвенным ягненком домой.

— Бээ... — блеял он.

Вероятно, он сказал своим братьям и сестрам, родителям и друзьям:

— Я пошел. Я иду ради людей. Мы больше не увидимся. По какой-то странной причине я должен стать жертвой за людей.

Мы с папой шли некоторое время молча, углубленные в свои мысли. Потом я сказал:

— Папа, мы, иудеи, должны всегда приносить в жертву ягненка на Пасху?

— Так стоит в Законе Моисеевом, — сказал папа.

Иногда я не все могу понять, что стоит в Законе. Но мы, конечно, должны исполнять его, в этом я никогда не сомневался.

— Бээ... — заблеял ягненок, когда мы пришли домой.

Это, наверное, означает: „Добрый день!“

— Ой, какой хорошенький! — закричала Мирьям и крепко обняла ягненка.

ГЛАВА 10

Сегодня мы с Давидом собрались идти на рыбалку, так как по пути домой мы обнаружили в Кедроне целый косяк рыбы.

— Я зайду за тобой после обеда, — сказал Давид, когда мы расстались.

— Хорошо, и не забудь удочки! — крикнул я, убегая.

Пахло только что испеченным хлебом. Да ведь завтра же день приготовления, и мама уже сегодня пекла пресный хлеб. Послезавтра Пасха, и тогда все уже должно быть готово к празднику.

Пресный хлеб не такой уж и вкусный, но в этом-то и весь смысл, так как мы едим его в воспоминание о поспешном выходе евреев из Египта. Это было очень давно, но я считаю, что всегда интересно и полезно вспоминать об этом и думать о том, как, должно быть, радовались наши предки освобождению после 430-летнего рабства в Египте. Тогда еще можно смириться и есть пресный хлеб в течение семи дней.

Когда мама услышала, что. мы надумали идти ловить рыбу, она почувствовала от этого только облегчение. Она, вероятно, думала, что хорошо было бы выпроводить нас, чтобы не путались под ногами.

— Но приходите домой не очень поздно! — сказала мама, когда мы уходили.

Я кивнул, и мы, взяв удочки, отправились в путь.

— Знаешь, кто сейчас у нас дома? — спросил Давид таинственно.

— Кто?

— Петр и Иоанн, — сказал гордо Давид.

— Почему? — спросил я серьезно.

— Видишь ли, когда мой папа шел по улице с кувшином воды, к нему вдруг подошли Петр и Иоанн и спросили: „Ты здесь живешь?“

— „Да“, — сказал папа, так как он как раз входил в дом. „Это ты хозяин дома?“ — спросили они затем. „Да“, — сказал папа и спросил их, что им нужно. Тогда Петр сказал: „Я хочу передать привет от Иисуса. Он спрашивает, есть ли у тебя комната, где Он мог бы есть пасхальный ужин со Своими учениками?“ — „Я буду рад принять их в нашей горнице, — сказал папа. — Она находится на верхнем этаже и совершенно готова к Пасхе“.

Тогда они поблагодарили и пошли позвать Иисуса и других. И теперь они там, дома, и готовят ужин, — закончил свой рассказ Давид.

— Вот как! — сказал я почти с завистью.

— Хорошо, что комната была свободна. Очень странно, однако же, что они не могут подождать до завтра, как все другие. Завтра 14 апреля, и именно завтра едят пасхального ягненка. Это учат еще в первом классе.

— Да, но я знаю, что некоторые делают пасхальный ужин на день раньше, — сказал Давид. — И они вовсе не так тщательно соблюдают традиции, как мы.

— Да, ты прав, — сказал я. — Это делает, например, Иисус. Подумать только, как злятся фарисеи, когда Он исцеляет какого-нибудь больного в субботу.

— Помнишь, когда Он сказал, что Он — Господин над субботой, — сказал Давид.

— Иисус — Господин над всем, — сказал я убежденно.

Теперь мы уже были в Гефсиманском саду и шли к весело журчавшему потоку Кедрон. Ой, как много рыбы! Как хорошо, что мы взяли с собой корзину побольше, так как сегодня ожидалась удачная рыбная ловля! Время летело быстро, и клев был хороший. Так можно наловить и на целый обед!

— Моя наживка кончается, — сказал я. — Пойдем, принесем еще!

— Моя тоже кончилась, — сказал Давид, — но не лучше ли нам пойти домой? Становится темно, и мне нужно еще купаться сегодня.

— Мне тоже, — сказал я и поднялся. — Пошли.

Мы взяли свой улов и отправились домой. Мама была не в лучшем настроении.

— Посмотри, как много рыбы мы поймали! — попытался я обрадовать ее, но это не помогло.

— Ты же знаешь, что завтра день приготовления. Вечер начался уже давно, а ты до сих пор не помылся, — сказала мама, наливая воду.

Ничего не оставалось, как смириться с этим жестким обращением. Когда я, наконец, оказался в постели, я не мог заснуть. Я лежал, уставившись широко раскрытыми глазами в темноту. И в тот момент, когда я уже начал засыпать, внезапно мне пришли слова из Писания, так ясно, будто кто-то произнес их. Это были слова из книги пророка Исаии, которые нам задали на дом на последнем уроке: „...Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни... Он истязуем был, но страдал добровольно... Как овца, веден Он был на заклание...“

Я погрузился в тревожный сон. Среди ночи я внезапно проснулся. Я поднялся и сел на постели. Кто-то крадучись пробирался в темноте. Я увидел в оконном проеме силуэт.

Я узнал отца, облегченно вздохнул и тихо улегся снова. Но что-то было не так. Что делал папа, собственно говоря? Почему он спускался по лестнице украдкой?

— Папа, — позвал я тихо.

Он остановился.

— Ты не спишь? — спросил он. — Уже полночь. Это я тебя разбудил?

— Наверное, — сказал я. — Куда ты идешь?

Я увидел в полумраке, что папа был одет. Сначала папа не ответил ничего. Потом он подошел к моей постели и прошептал:

— Даниил, я должен идти. Я не успокоюсь, пока не узнаю, что они замыслили сделать Иисусу. У меня самые плохие предчувствия.

— Ты слышал что-нибудь в совете?

— Да, они хотят схватить Его этой ночью. Уже, вероятно, слишком поздно что-то предпринимать, но я должен идти.

Я видел, как мучился папа. Он чуть ли не плакал.

— Да, я понимаю, — сказал я. — Куда ты хочешь идти?

— Я не знаю, но я думаю, что они хотят арестовать Его после того, как Он закончит вечерю. Можешь представить себе, Даниил, один из Его учеников обещал предать Его.

— Кто? — спросил я.

— Иуда, — ответил Он.

Сначала я молча стиснул зубы. Потом сказал:

— Я пойду с тобой.

Папа не протестовал. Молча смотрел он на меня, пока я быстро одевался. Я последовал за ним вниз по темной лестнице, и мы вышли на улицу, в ночную тьму.

Когда мы приблизились к дому Давида, то увидели, что там еще не спали. Папа подошел к двери и постучался. Это была мама Давида, убиравшая после вечери.

— Нет, они только что ушли, — услышал я ее ответ. — Как только они спели песнь хвалы, они пошли на гору Елеонскую.

Мы поспешили следом. Потребовалось немного времени, чтобы мне, во второй раз в этот день, оказаться в Гефсимайском саду и услышать веселое журчание потока Кедрон. Но теперь мне чудился в нем какой-то грустный тон. И мне казалось, что на высоких темных деревьях лежал какой-то мрачный и зловещий оттенок. Внезапно мы услышали голос, который показался нам очень знакомым.

— Тихо, — сказал я и прислушался.

— Не Иисус ли это? — прошептал папа.

— Точно, — сказал я. — Но с кем Он разговаривает?

— Он молится Отцу, как всегда, — сказал папа. — Слышишь, только Его голос.

— Да, — согласился я.

Вдруг все стихло. Мы остановились. И в то время, как мы старались уловить хоть какой-нибудь звук в этой напряженной тишине, мы опять услышали, как Иисус молился. Он молился отчаянно. Я хотел броситься к Нему, но папа положил руку мне на плечо и прошептал:

— Успокойся! Ему хочется сейчас быть одному.

Я старался успокоиться. Но это было нелегко. Мне трудно было ничего не предпринимать, видя, что Иисус в отчаянии. Иисус, который считал меня Своим учеником.

И в этот момент мы четко услышали, что Иисус сказал Своему Небесному Отцу.

Он воскликнул:

— Отец, как это трудно!.. Но да будет воля Твоя!..

— Нет, я пойду к Нему! — сказал я. — Что трудно Ему?

— Пошли, подойдем поближе, — сказал папа.

Так мы и сделали. Но что это там, между деревьями? Тихо мы прокрались ближе, и я увидел, что это было.

Это были ученики! Но не все двенадцать, а только Петр, Иаков и Иоанн. Они лежали и сладко спали, в то время как Иисусу было так трудно и тяжко. Я бы этого никогда не сделал!

Но вдруг Иисус подошел к ним. Думаю, что Он тоже был разочарован, так как Он сказал что-то печальным тоном. И тогда мне стало почти что жаль их. Будешь сонным, особенно после сытного ужина. Однако же Иисус не спал...

Но... опять раздался этот странный звук оттуда, из темноты сада. Лязгающий, ритмический звук. И показался свет. Звук и свет приближались к нам. Иисус повернулся в ту сторону, откуда доходили свет и шум. И ученики тут же проснулись. Что это такое?

Из темноты показалась грозная толпа солдат с факелами и фонарями. Они были вооружены мечами и дубинками и направлялись прямо к Иисусу. По ученикам было видно, что они готовы бежать, но Иисус, спокойный и величественный, стоял прямо перед ними.

И теперь я увидел нечто ужасное! Папа был прав. С солдатами шел Иуда! Иуда, ученик Иисуса!

— Как он может? — выдавил я.

Папа ответил сдавленно:

— Кто-то заплатил ему за это.

— Этому я не могу поверить, — сказал я.

— Я знаю, — сказал папа. — 30 серебреников.

Вдруг, когда солдаты приблизились, Иисус сказал:

— Думаете, что я разбойник, что вы пришли тайно? Почему вы не арестовали Меня, когда Я был в храме и говорил с вами открыто?

Тогда случилось что-то невероятное. Иисус смотрел на них. Да, я повторяю, что Он смотрел на них, и это было единственное, что Он делал. Но в Его взгляде, должно быть, была сверхъестественная сила. И в один момент вся толпа солдат с мечами и факелами и со всем прочим отступила назад и пала на землю. Был ужасный грохот, когда они упали, и, кроме того, им пришлось приложить все силы, чтобы не поджечь свои бороды.

Я начал смеяться тихо и истерично. А Иисус сказал спокойно и громко:

— Берите Меня, но оставьте учеников, пусть идут!

Тогда солдаты, гремя доспехами, снова поднялись. И теперь мы увидели, что это были не только солдаты, но первосвященники и начальники, а также стража храма. Они подошли к Иисусу с угрозами.

— Нет, я больше не выдержу, — сказал я в отчаянии. — Мы должны защитить Его. Пойдем, возьмем палки!

Петр, по-видимому, пришел к такому же выводу. Внезапно он выхватил меч и ударил им раба первосвященника, отрубив ему ухо.

— Нет, оставь это; взявший меч, от меча и погибнет, — сказал Иисус.

И, как будто это не составляло никакого труда, Он приставил ухо снова на место. Я даже не удивился тому, что ухо приросло. Я знал, что Иисус мог делать все, что Он только захочет.

— Что? Он действительно позволяет им арестовать Себя? — сказал я. — Я совершенно уверен, что Он мог бы воспрепятствовать этому.

И точно. Иисус вдруг сказал:

— Не верите, что Я могу позвать на помощь тысячи ангелов?

— Наверное, как раз это Он имел в виду, когда молился, — сказал папа.

Но я все-таки был удивлен, что Он позволил схватить Себя. Отдался совершенно добровольно. Теперь они повели Его. У нас не было никакой возможности освободить Его. Мы последовали за толпой. Они подошли к Иерусалиму. Теперь они повели Иисуса во двор первосвященника. В тот момент мы оказались так близко к Нему, что Он мог услышать нас.

Я крикнул:

— Иисус!

Подумать только, Он увидел меня! Я крикнул еще раз:

— Иисус! Почему?

— Читай Исаию! — крикнул Он и исчез из виду.

Мы с папой стояли, словно парализованные.

— Как овца, веден Он был на заклание, — сказал я.

Папа вздрогнул.

— Что ты сказал?

— Я повторяю мой урок из книги пророка Исаии, — сказал я серьезно.

ГЛАВА 11

— Где папа? — был мой первый вопрос, когда я увидел, что его место за столом было пусто.

— Его не было дома, когда я проснулась. Должно быть, он ушел очень рано, — сказала мама, продолжая накрывать на стол.

Снаружи, на лестнице, послышались быстрые шаги. Вошел папа, и я сразу же увидел, что он был очень взволнован.

— С Иисусом дело обстоит плохо, — вместо приветствия сказал он.

— А где Он теперь? — спросил я быстро.

— Теперь Он в канцелярии, Его допрашивают. Эти, казалось бы, набожные иудеи жестоко обвиняют Его, — сказал папа с отчаянием в голосе.

— Но как же они осмелились войти во дворец Пилата сегодня, в день приготовления? Они ведь будут нечисты и не смогут есть вечером пасхального агнца, — сказал я, так как я знал, что и как положено делать.

— Поэтому они стоят снаружи, вне судейского места, — сказал папа. — А Пилат выходит к ним время от времени и спрашивает их, что делать дальше.

— Но Иисус в любом случае там, и теперь Он будет нечист, — сказал я.

— Его ведь заставили, — сказал папа печально.

„В конце концов, Он уже совершил пасхальную вечерю“, — подумал я.

— Пилат старается сделать все как можно лучше для Него, — продолжал папа. — Когда он спросил, что бы они хотели, чтобы он сделал с Ним, они закричали: „Распни Его!“ — „Но почему?“ — спросил тогда Пилат. „Он сказал, что Он Царь Иудейский“. — „Но не буду же я распинать Царя!“ Тогда они совершенно вышли из себя и закричали: „Это Он называет Себя так. Мы не говорим этого. Он грешит против Бога, говоря так“. Пилат не знал, что ему делать. Потом он вышел к ним и сказал: „Как вы знаете, я обычно отпускаю вам одного заключенного на Пасху. Кого отпустить вам в этом году? Варавву или Иисуса?“

— Кто это такой, Варавва? — перебил я папу.

— Варавва — это разбойник, — сказал папа. — И я видел, что Пилат был рад, что нашел такой хороший выход из положения. Все знали, каким опасным и ужасным был Варавва, так что выбор был бы не трудным. Но как вы думаете, что сказал народ?

— Неужели они выбрали Варавву?

— Да, — сказал папа. — И не помогло, что я изо всех сил кричал: „Иисуса“. Мой голос утонул во множестве голосов. Я больше не смог оставаться там. Все перевернулось, — вздыхал папа.

Мама, которая все время пристально смотрела на меня, наконец сказала:

— Это поэтому ты пришел домой так поздно вчера, Даниил? Ты видел, как арестовали Иисуса?

— Да, и я хотел защищать Его, но не получилось, — сказал я.

— Тогда я тебя прощаю, — сказала мама, поглаживая меня по голове.

Теперь я отважился спросить:

— Можно мне пойти ненадолго к Гаввафе?

Родители задумались, наконец папа сказал:

— Иди, Даниил. Иди вместо меня. Но обещай, что ты не войдешь во дворец.

— И ты знаешь, что мы должны быть к двенадцати часам в храме, когда начинаются торжества, — продолжала мама.

— Я обещаю прийти вовремя, — сказал я серьезно.

И заторопился, чтобы успеть еще зайти за Давидом.

По пути к Гаввафе я пересказал Давиду разговор с отцом.

— А я могу рассказать тебе, что сказала Анна, когда она зашла к нам сегодня утром, — сказал Давид.

Анна — двоюродная сестра Давида. Ей 16 лет, и она работает служанкой у первосвященника.

— Расскажи, — сказал я с любопытством. — Видела она, как Иисуса привели во двор?

— Да, она как раз стояла и сторожила у ворот и видела все, — продолжал Давид. — И она была очень разочарована в учениках, особенно в Петре.

— Почему?.. А что они сделали с Иисусом?

— Они без конца допрашивали Его. А солдаты развели огонь во дворе, так как вечером было холодно. Через некоторое время тайно пришли Петр и еще один ученик и захотели войти. Анна знала того другого ученика и пропустила их. В то же время она спросила Петра, не ученик ли он Иисуса? И что ты думаешь, Даниил, что он ответил?

— Не сказал же он „нет“, — сказал я горячо.

— Именно это он и сделал, — сказал Давид.

— Какой трус!

Я был глубоко разочарован.

— Это еще не все, — сказал Давид. — Он подошел к огню и грелся там, как и другие. И там стоял Иисус, связанный, и Его допрашивал возмущенный первосвященник.

— О чем он спрашивал Иисуса? Анна слышала? — спросил я.

— Да. Он спрашивал о Его учении. А Иисус отвечал, что Он учил открыто в синагоге и храме, так что первосвященник должен знать об этом. Тогда один из стражников ударил Его по лицу.

Я почувствовал, как сжались мои кулаки.

— О, если бы я был на месте Петра! — сказал я, — тогда бы...

— Петр, да... — продолжал Давид. — Один из стражников случайно увидел его и стал изучающе смотреть на него, потом спросил: „Не один ли ты из учеников Того Человека?“ И тогда Петр опять сказал: „Нет“.

— Не ожидал я от Петра такого, — сказал я разочарованно.

— Это же сказал Анне и другой ученик, — продолжал Давид. — Вчера вечером Петр сказал Иисусу: „Если и все отрекутся, я никогда этого не сделаю. Я пойду за Тебя на смерть, я так сильно люблю Тебя!“ Знаешь, что ответил ему Иисус тогда?

— Нет...

„Петр, прежде, чем петух пропоет дважды, ты трижды отречешься от Меня“.

— Как мог Он знать это? — спросил я.

— Иисус ведь наперед знает, что случится, ты ведь это уже заметил, — сказал Давид.

Да, я уже это заметил.

— И тогда ты уже сам понимаешь, наверное, что он ответил, когда слуга первосвященника ткнул ему пальцем в грудь и сказал: „Не видел ли я тебя вчера вечером вместе с Иисусом в Гефсиманском саду?“

— Конечно, он сказал „нет“, — сказал я устало.

— Точно так. И как раз в тот момент Анна услышала пение. И Петр тоже.

— Что?

— Ку-ка-ре-ку! Пение петуха.

— А что Петр? — поинтересовался я.

— Он ничего не сказал, но он посмотрел на Иисуса. А Иисус посмотрел на него, ты же знаешь, как Он может смотреть, если захочет, — сказал Давид.

Да, это я знал. Его взгляд мог сказать больше, чем тысяча слов. И я вдруг понял, как, должно быть, чувствовал себя Петр, когда Иисус смотрел на него таким взглядом. Каким неудачником! Каким жалким! В тот момент мне было жаль Петра.

Теперь народу на улице стало больше, и толкотня невероятно усилилась. Мы приближались к Гаввафе и ко дворцу Пилата.

ГЛАВА 12

На каменном помосте перед дворцом атмосфера была напряженная. Разговор между советниками и первосвященниками шел в подстрекательском духе, и это настроение передавалось всем, находящимся там. Что-то должно было произойти, это было ясно. И что бы это ни было, оно должно было произойти быстро, это все понимали очень хорошо, так как в шесть часов вечера наступает суббота и должны начаться пасхальные торжества.

Тогда нельзя будет делать никакой работы. И никакой сверхсрочной, какой бы то ни было.

Казалось, воздух был пропитан спешкой. Зловещей спешкой. В то время, как мы старались протиснуться вперед сквозь толпу, мы слышали, о чем велись разговоры.

Об Иисусе.

Да, это мы знали. Мне очень хотелось знать, что происходит с Ним именно сейчас.

Когда нам удалось пробраться вперед, мы увидели нечто, чего я никогда не забуду. Иисус вышел из дворца Пилата, одетый в царскую одежду. Но они одели Его так не для того, чтобы почтить Его, а для того, чтобы насмеяться над Ним.

На Нем была старая красная мантия и палка в руке. А на голове был венец. Но это не был венец из золота. Это был венец из терний. Солдаты сплели венец из острых терновых веток и надели его на Его ясный лоб. Одели так, что острые колючки вонзились в кожу и крупные капли крови стекали по Его лицу.

Я закрыл лицо руками. Мне казалось, что я сам чувствовал эту боль. Когда я снова посмотрел вверх, то встретил взгляд Иисуса. Взгляд выражал страдание: во-первых, Он испытывал боль Сам, во-вторых, страдание от сострадания. Если солдаты ожидали, что Он будет выглядеть смешным в этой одежде, то они просчитались. Смешным Он вовсе не выглядел. Наоборот, все Его существо сияло величием. Он действительно выглядел царем.

— Вот Человек! Царь Иудейский! — сказал Пилат взволнованным голосом и, продолжая, спросил: — Что вы хотите, чтобы я сделал с Ним?

— Распни Его! Распни Его! — ревела возбужденная толпа.

Пилат не знал, что ему делать.

— Что же Он сделал? — спросил он снова.

— Он сказал, что Он — Сын Божий. И по нашему закону Он должен умереть!

Пилат выглядел очень усталым. Он с удовольствием избавился бы от этой трудной ответственности принимать такое решение.

Я прокрался к одному из солдат и спросил шепотом:

— Вы Его били?

— Да, можешь быть в этом уверен! — сказал солдат насмешливо.

Я не мог больше ничего сказать. А солдаты ничего не имели против того, чтобы распять Иисуса, это было видно по ним.

Пилат сел на судейское место. Толпа тут же умолкла. Наконец Пилат сказал:

— Возьмите Его и распните. Но я не нахожу в Нем никакой вины.

Теперь они были довольны. Гул удовлетворения пронесся над Гаввафой. Несколько солдат прошло вперед, и, схватив Иисуса за руки, они быстро ушли вместе с Ним с Гаввафы.

Как только толпа с Иисусом в центре вышла за пределы площади, все, кто знал конечную цель, стали двигаться к месту казни, к Голгофе. Это холм вне городской стены, где обычно распинали самых больших преступников. Туда они, очевидно, собирались вести Иисуса.

Мы с Давидом не имели никакого желания принимать участие в этом ужасном представлении, в котором такую страшную роль играл наш лучший друг. Но в то же самое время мы не могли удержаться и последовали вслед за ними. Нами двигала какая-то непреодолимая сила. Недалеко от Голгофы уже стояли наготове солдаты. Они поднимали с земли что-то тяжелое. Это было бревно, тяжелое, большое бревно, которое они, издевательски насмехаясь, передали „преступнику“, чтобы Он Сам нес его.

Иисус положил его на одно плечо. Он нес его с трудом, а острые шипы тернового венца еще больше увеличивали Его мучение.

— Давид, — сказал я, — давай как-нибудь попытаемся зайти вперед! Может быть, нам удастся помочь Ему нести крест.

Казалось, Давид не поверил этому, но он, однако, тотчас же согласился попытаться. Не так-то было легко протиснуться вперед в этой плотной толпе. С большим трудом мы постепенно протиснулись в первые ряды, услышав массу ругательств в свой адрес. Но наша попытка была обречена на неудачу.

Римские солдаты тщательно следили за тем, чтобы никто из сочувствующих не мог помочь, однако мы подошли очень близко. Мы видели, какого напряжения стоил Иисусу каждый шаг. Он согнулся под тяжестью ноши и продвигался очень медленно.

— Поторапливайся! — слышали мы крики из толпы. — Идет так медленно!

Как отвратительно было слышать это. В этот момент мне удалось протиснуться так близко к Иисусу, что я встретился с Ним взглядом. Он страдал неимоверно, однако я увидел в Его взгляде выражение бесконечной любви. И Его взгляд как бы говорил: „...как овца, веден Он был на заклание...“ Мы видели, что Иисус уже был не в силах идти дальше. И вдруг Он упал на землю под тяжестью бревна. Толпа остановилась.

— Иди сюда и помоги! — крикнул один из солдат одному сильному человеку, который стоял поблизости.

Это был Симон Киринеянин, которого мы хорошо знали. Раньше он жил в Африке.

— Помоги нести бревно! — повторил солдат.

Симон взвалил бревно на плечо, и мы увидели, как его мускулы сильно напряглись. Я не знаю, почему именно он был „избран“ нести бревно, но если бы я был на его месте, то я почел бы это за большую честь. На некоторое время Иисус получил облегчение. Но Голгофа была уже совсем близко.

Что будет дальше, мы не захотели видеть и с тяжелыми сердцами пошли домой.

По пути домой, когда мы проходили мимо дворца Пилата, мы еще раз посмотрели на Гаввафу. Как мы и ожидали, эта большая площадка, которая несколько минут назад была полна народу, сейчас была совершенно пуста. Только один человек остался сидеть в одиночестве на судейском месте, погруженный в свои мысли. Это был Пилат.

— Подожди минутку, — сказал я Давиду.

— Давай подойдем и поговорим с ним. Я должен спросить его кое о чем.

— Ты что, действительно осмелишься сделать это? — спросил Давид.

— Я должен, — сказал я еще раз, и мы медленно пошли к Пилату.

Он увидел нас и посмотрел с удивлением, словно очнувшись после долгого путешествия в мир мыслей.

— Что вам здесь нужно? — спросил он наконец.

Я оробел немного, но мы с Давидом низко поклонились, и я сказал:

— Можно задать Вам вопрос?

Теперь я увидел, что Пилат был обыкновенный человек. Озабоченный человек.

— О чем ты хочешь спросить меня, дитя? — спросил Пилат устало.

— Я хочу спросить, что сказал Вам Иисус, когда Вы говорили с Ним внутри дома? Мы ведь с Ним хорошие друзья, — сказал я.

Пилат смотрел на меня долго и серьезно. Затем сказал:

— Это как раз то, о чем я сейчас сижу и размышляю. И я не могу от этого освободиться.

Он поднял свой взгляд и устремил его вдаль, поверх золотой крыши храма.

— Иисус сказал, что Его Царство не от мира       сего, — сказал Пилат после долгой паузы.

— Вот как, — сказали мы. — Он сказал, что Его Царство не от мира сего?

— Да, — продолжал Пилат. — И это очень трудно понять.

— Мы тоже не можем понять, — ответил я.

— Никто из евреев не может понять.

— Еще Он сказал,      — продолжал Пилат, что я       не       имел бы никакой власти над Ним,      если бы       это не дано было мне свыше. И я должен сказать вам, дети, — и Пилат наклонился вперед, — я верю Ему.

Тяжело, со вздохом, Пилат откинулся назад. Мы не могли ничего сказать в ответ. Пауза затянулась, и я уже собрался предложить Давиду уходить. Но Пилат продолжал:

— Да... не все я понимаю. Я вообще не понимаю вас, евреев.

— Мы — избранный народ Божий, — сказал я с гордостью, как был научен.

— Избранный народ Божий?! Ты имеешь в виду — любимый народ? — спросил он.

— Да, конечно, — сказал я.

— Этого я вовсе не могу понять, — сказал Пилат.

— Это будет понятно в конце, — сказал я с убеждением, которое вдруг пришло ко мне.

— Вот как?! Ты так считаешь?

Мне показалось, что Пилата немного передернуло.

— Но до этого что будет? — продолжал он.

— До этого мы, евреи, пострадаем больше, чем все другие народы, — сказал я, и голос мой задрожал. — Но мы тоже не знаем, почему. Мы этого никак не можем понять.

— Но как же с Иисусом? — спросил Пилат.

— Почему вы ненавидите Его?

Мы оба отреагировали в один момент — и Давид, и я.

— Мы Его не ненавидим! — воскликнули мы в один голос. — Мы Его любим!

— Конечно, — продолжал я, — вообще-то мы знали, что Иисус отдался добровольно, потому что этого хотел Бог.

— Непостижимо! — сказал Пилат и растерянно посмотрел на нас.

Наш разговор закончился. Но каким-то образом чувствовалось, что Пилат был рад нашему приходу. Мы поклонились так же вежливо, как и в первый раз, поблагодарили и ушли. Когда мы обернулись в последний раз, то увидели, что он по-прежнему сидел на своем судейском месте, погрузившись в раздумья. А что касается нас — то сейчас нам надо было торопиться домой. Нас наверняка ждали.

ГЛАВА 13

В городе был настоящий хаос. Узкие улицы были почти непроходимы. Казалось, что половина города была по пути к Голгофе, чтобы посмотреть на это печальное зрелище, а половина была по пути оттуда. А кроме того, старались еще успеть в храм со своим жертвенным ягненком. Со всех сторон можно было видеть мужчин, которые вели за веревку ягнят. Маленьким ягнятам было не так-то легко в такой давке, и они рисковали быть раздавленными спешащей толпой.

Мне, собственно говоря, совсем не нравилось все это. Оставить Иисуса в последний момент! Внезапно я почувствовал все бессмысленным. Жертва всех этих ягнят. Это бессмысленное убийство Иисуса, лучшего и любвеобильнейшего из всех людей. Бессмысленно! Я почувствовал себя сразу таким усталым. Усталым просто быть человеком. И совершенно беспомощным.

— Смотри, папа идет с нашим жертвенным ягненком, — сказал Давид. — Будет лучше, если я пойду. Мы увидимся после Пасхи, Даниил.

— Да, до свидания, — сказал я и помахал моему другу на прощание.

Пасха — это самый большой праздник, больше, чем все другие.

И полный мрачных мыслей, направился я как можно скорее домой.

— Как хорошо, что ты пришел, Даниил, — сказал папа. — Мы уже собрались идти.

Папа стоял наготове, держа за веревку нашего ягненка.

— Что это с тобой? — спросил папа. — Ты выглядишь очень странно.

— Как могу я выглядеть другим? — ответил я тихо. — Они ведь решили распять Иисуса.

Я задумчиво похлопал ягненка по спине. Некоторое время папа стоял, не проронив ни звука. Потом он сказал быстро:

— Неужели это правда?

Папа нерешительно озирался вокруг. Маленький ягненок вопросительно смотрел на него.

— Слишком поздно, — пробормотал я. — Возможно, они уже начали.

Со вздохом безнадежности папа опустил руки.

— Тогда пойдем, Даниил, — сказал он спокойно. — У нас ведь есть свои дела.

Мама, стоявшая с Мирьям тихо в стороне, похлопала ягненка последний раз. Мирьям, плача, бросилась на шею ягненка, восклицая:

— Почему он должен быть принесен в жертву? Я не хочу! Я не хочу!

— Ты же знаешь, Мирьям, — сказал папа строго. — Так написано в Законе Моисеевом. Ты знаешь, что мы должны исполнять Закон, Мирьям.

— Я не хочу исполнять Закон Моисея, — плакала Мирьям.

— Но дитя, что ты говоришь! — сказала мама и потащила Мирьям за собой в дом.

Видимо, она надеялась, что соседи не увидят, какой у нее невоспитанный ребенок. Мирьям ведь теперь такая упрямая и своенравная. Втайне я понимал ее, но я никогда бы не отважился сказать об этом громко. Это так опасно. То, что стоит в Законе Моисеевом, это самое важное из всего. Важнее всего на свете, и ясно, что нужно повиноваться, независимо от того, нравится тебе это или нет. А о ягненке и говорить нечего.

— Мы постараемся прийти домой как можно скорее, — сказал папа маме. — А ты пока разжигай огонь.

— А наши бабушки не придут? — спросил я.

Обычно они всегда приходили на Пасху.

— Да, конечно, и дедушки тоже, и тетя Сара, — сказала мама. — Они придут к пяти часам.

— Тетя Сара такая добрая, — сказала Мирьям, улыбнувшись сквозь слезы.

Мы расстались, помахав друг другу на прощание. Мы с папой вышли на улицу, в толкотню. Счастье, что мы живем рядом с храмом. У меня сегодня уже не было никаких сил толкаться в такой давке. Мы были в числе последних, пришедших к храму. Первых ягнят уже отвели к левитам, стоявшим длинным рядом, каждый со своей чашей в руке.

Громкое блеяние пронзило воздух и оглушительным криком отдалось эхом между стенами. Началось жертвоприношение.

— Как темно, — сказал я папе.

— Да. Что это такое?

Внезапно во всем Иерусалиме наступила тьма. Тяжелая, необычная и зловещая тьма. Так странно! И это в середине дня! Мне стало очень страшно.

Все люди в храме остановились и, объятые ужасом, смотрели вверх на темное небо. Паника распространилась по всему храму. В свете пламени жертвенника и в слабом свете кадильниц можно было видеть взволнованные лица людей.

Все жертвенные ягнята были в ужасе. Это было слышно по их блеянию, которое усилилось при внезапном наступлении темноты. Их „бэ-э-э, бэ-э-э“ было словно воплощенным выражением страха в наших собственных сердцах. Я полагаю, что все чувствовали то же, что и я. Они хотели бы кричать, но не могли. Горло было словно сдавлено невидимой силой.

Что-то было не так! Что-то было совершенно неверно! Но что это было? Широко раскрытыми глазами мы смотрели друг на друга в темноте. Но ни у кого не находилось ответа. Тогда мы услышали голос первосвященника:

— Иудеи! Опомнитесь! Мы не знаем, что происходит сейчас. Мы не можем объяснить это явление природы. Но одно мы знаем: сегодня день приготовления. Вы знаете, что это значит. Через несколько часов наступает суббота, и тогда нельзя делать никакой другой работы, как только торжественно праздновать Святую Пасху и есть пасхального ягненка, о чем написано в неизменном Законе Моисеевом. Поэтому не теряйте спокойствия, делайте то, что должны. Священники и левиты, выполняйте свою работу!

На мгновение наступила тишина. Потом жертвоприношение продолжалось, как и прежде, в слабом свете огня. Но я смог различить, как рука первосвященника дрожала, когда он поднял ее последним повелевающим жестом.

Первосвященник выполняет самые святые обязанности из всех, какие только есть в Израиле. Подумать только, он даже имеет право входить за завесу в храме. Не сегодня, но в великий День очищения в октябре. Тогда он имеет право войти за завесу, чтобы окропить кровью „Святое Святых“ за весь народ. Он — единственный, который имеет право делать это. И только один раз в год, в великий День очищения. Это удивительно, что человек действительно имеет право ступить своей ногой на такое святое место!

Мне кажется, что завеса такая красивая. Она подвешена на золотых столбах. Мне очень нравится ее цвет — темно-голубой, красный и белый. Мне всегда интересно было знать, как смогли соткать таких красивых ангелов на этой завесе. Мне кажется, что завеса — это самое красивое из всего, что есть во всем храме. И какая-то таинственность есть в ней. Может быть, потому что запрещено входить за нее?

— Пойдем, — сказал папа, — теперь наша очередь.

Он взял меня за руку, а ягненка держал другой. Священники торопились. Ни одной минуты не должно пропасть даром.

В то время, как папа занимался с окровавленной частью жертвы, я отвернулся. Земля поколебалась. Я чувствовал себя плохо.

— Ну, Даниил, теперь все сделано.

Я повернулся снова и стал смотреть. Священник макнул кисть в чашу с кровью и брызнул в огонь. Мы совершили свое жертвоприношение. Мы поблагодарили, как нас учили, за то, что „смерть пощадила наш дом в земле Египетской“. Наши предки мазали кровью жертвенного ягненка косяки своих дверей, как Бог сказал им, и это было их спасением. Они не были убиты ангелом смерти. А в каждом доме, где косяки дверей не были помазаны кровью, был убит первенец. Так что кровь имела очень большое значение. И конечно же, мы должны быть благодарными и приносить жертву Богу, это ведь наименьшее, что мы можем сделать. Мирьям это, конечно, тоже поймет, когда подрастет.

Мы были среди последних, приносивших жертву. Там, впереди, шла лихорадочная работа. Из-за темноты и землетрясения значительно запаздывали.

Мы повернули к выходу, я бросил последний взгляд на происходящее впереди, и мы пошли, неся ягненка, привязанного на палке.

И тогда произошло нечто. Под нами затряслась земля с такой силой, что казалось, она вот-вот расколется. Своими собственными глазами мы видели, как недалеко от нас рухнули два дома. Темнота плотно окутала нас. Все, кто еще остался в храме, чувствовали себя, словно блуждающие потерянные овцы, которые не знают, куда деться. Мы с папой опустили ягненка, и папа поднял меня на руки, несмотря на то что я был уже большой. Мне не стыдно говорить о том, что я плакал неудержимо. В свете огня я различал другие лица, и было много таких, которые плакали и громко стонали.

— Тихо! Ш-ш-ш... — пронеслось через поредевшую толпу. — Ш-ш-ш... Тихо. Будет говорить первосвященник.

И мы услышали голос первосвященника. Он был не такой, как обычно. Казалось, он был очень взволнованный и в то же время усталый и смиренный.

Первосвященник сказал только два слова. Но это были невероятные слова:

— Завеса разодралась!

То, что он сказал, постепенно дошло до нас. Но все-таки это не могло быть правдой. Это совершенно невозможно, чтобы завеса разодралась! Тогда всякий человек может увидеть все, что находится за ней. А нет ничего более запретного, чем это. Нет, это совершенно невозможно!

Все в храме стояли совершенно тихо. Никто не произнес ни слова. И, наверное, все думали об одном и том же: „Никогда раньше не случалось ничего подобного“. Это было неслыханно.

Постепенно начало светлеть. Медленно, очень медленно все стали пробираться вперед, к „Святому Святых“. И я увидел, что завеса действительно была разорвана сверху донизу на две части.

Было совершенно тихо. Даже первосвященник не сказал больше ни единого слова. Что можно было изменить? Теперь путь был открыт для всех. Открыт в самое „Святое Святых“!

ГЛАВА 14

Мы с папой шли домой молча. Мы были потрясены всем случившимся, но в то же время удивительный мир сошел на нас. Чувствовалось, как будто совершилось нечто очень важное. Что-то завершилось. И скоро наступит суббота. Через некоторое время папа нарушил тишину:

— Знаешь, что я думаю, Даниил?

— Нет.

— Интересно, то, что произошло сегодня, не связано ли все это с Иисусом? С Его распятием?

— Как раз об этом и я думал, — сказал я.

И мы замолчали опять. Внезапно мы услышали, что кто-то бежит за нами.

— Никодим! — окликнул кто-то отца.

Это был Иосиф из Аримафеи, папин друг

и товарищ по работе. Мы остановились.

— Подожди минутку, Никодим, — сказал Иосиф, запыхавшись, — мне нужно поговорить с тобой.

— Охотно, — сказал папа. — Что ты думаешь обо всем этом, Иосиф?

— Это связано с Иисусом, — сказал Иосиф. Папа серьезно кивнул.

— Думаешь, Он умер?

— Я слышал, что Он умер, — сказал Иосиф. — Обычно это занимает больше времени, но в связи с тем, что наступает суббота, солдаты решили сократить страдания, так что мы получили разрешение похоронить Его до наступления субботы. Все ведь знают, что иначе нарушится святость субботы. Что хорошего можно ждать от римлян? Но в этом случае они поняли наши обычаи и пошли нам навстречу. Я говорил с Пилатом, — продолжал Иосиф, — и он разрешил снять тело Его до наступления субботы.

Иосиф — хороший человек. Он очень богатый и знатный. Хорошо, что среди советников у папы есть такой друг, который верит в Иисуса, как и он сам. Иначе он чувствовал бы себя совсем одиноко.

— Я думаю пойти на Голгофу и похоронить Его, — продолжал Иосиф. — И я прошу тебя пойти со мной.

— Конечно, — сказал папа, — я пойду. Но где мы Его похороним?

— Этот вопрос я уже решил, — сказал Иосиф, — у меня есть гробница в саду напротив. Я купил пелены и новое льняное полотно, чтобы завернуть Его.

— Хорошо, — сказал папа.

— Тогда я возьму ароматы для бальзамирования. У нас дома есть миро и алоэ, я знаю.

— Хорошо. Тогда до скорого, Никодим.

— Да, но мы сначала приготовим пасхального ягненка, — сказал папа.

Это большая работа — приготовить пасхальный ужин. Ягненок должен быть целиком испечен на огне. Тогда я сказал:

— Не беспокойся, папа, об этом. Я могу сделать это, да и дедушка ведь может мне помочь.

— Хорошо, Даниил, — сказал папа и положил руку мне на плечо. — Ты у меня хороший помощник.

Я чувствовал себя польщенным.

Как только мы подошли к дверям дома, Мирьям бросилась нам навстречу.

— Папа, папа, здесь было землетрясение, и было совсем темно, и мы с мамой так боялись!

Мирьям бросилась папе в объятья, и он крепко обнял ее. Мама тоже вышла навстречу и была также взволнована. Папа серьезно сказал:

— Да, действительно, сегодня в Иерусалиме случилось что-то необычное, единственное в своем роде...

И он рассказал им о том, что произошло в храме. Когда мама услышала о завесе, которая разодралась, то она вынуждена была сесть. Мирьям спросила со страхом:

— Будет еще землетрясение, папа?

— Я почти с уверенностью могу обещать, что какое-то время не будет больше землетрясений.

— Почему ты говоришь это с такой уверенностью? — спросила мама.

Папа помолчал немного, потом сказал тихо:

— Потому что теперь Иисус уже, вероятно, умер.

— О! — воскликнула мама, обхватив лицо руками. — Ты думаешь, что это поэтому?

— Да.

Мама сидела молча. Потом папа сказал:

— Я схожу на Голгофу вечером.

— Сегодня вечером?! — воскликнула мама.

— Но ведь в шесть часов начинается суббота! И гости придут в пять, а ягненок должен быть испечен.

— Я помогу немного с ягненком, но потом я должен идти, — сказал папа решительно.

— Даниил обещал помочь. И еще вот что: я хочу взять с собой немного миро и алоэ. Мы вместе с Иосифом похороним Иисуса.

— Я понимаю, Никодим, — сказала мама.

— Это все, что вы можете для Него сделать. Мы справимся дома сами.

Мы принялись за дело. Мне разрешили разжечь огонь и следить за ним. Мама достала благовония и отдала их отцу.

— Я вернусь обратно как можно скорее, — сказал он, помахав нам на прощанье.

На этот раз я не просил его взять меня с собой. Как только папа ушел, начали собираться гости. Все были одинаково ошеломлены происшествиями дня, и у всех была масса вопросов. Но Мирьям тут же уселась на колени тети Сары, и тетя Сара пела все подряд, что нравилось Мирьям. Теперь хоть Мирьям, по крайней мере, чувствовала себя опять спокойно.

Мы с дедушкой занялись огнем. Дедушка очень старый, и у него длинная борода. Мне кажется, что он знает все. Когда мы стояли и смотрели на огонь, я спросил:

— Дедушка, как ты думаешь, Иисус — Мессия?

Дедушка вздрогнул, или это мне только показалось?

— Даниил, — сказал дедушка, — должен тебе сказать, что одно время я так и думал. Но после того, что случилось сегодня...

И лицо дедушки, насколько его было видно за его косматой бородой, стало еще морщинистее, чем прежде, особенно лоб. И глаза приобрели озабоченное выражение.

— Я тоже очень опечалился, — признался я и сказал тихо, как бы по секрету: — Я надеялся, что Иисус будет царем в Израиле.

— Это было бы недурно, — ответил дедушка.

— Тогда бы мы освободились от римлян, — сказал я громко.

— Совершенно верно.

Дедушка кивнул и помешал угли.

— Но Его Царство ведь не в этом мире, — сказал я.

Дедушка посмотрел на меня.

— В каком же тогда мире, позволь спросить?

Видно было, что дедушка огорчился.

— Я не знаю, — сказал я и тоже помешал угли.

Теперь почти все уже было готово... Мама зажгла субботние свечи и благословила их. Празднично украшенный стол блистал серебром и фарфором. И, как всегда, на протяжении столетий, было оставлено место еще для одного гостя, для Илии, который должен прийти перед Мессией и приготовить Ему путь. На его месте стояла чаша на случай, если он вдруг придет. И, как обычно, дверь мы оставили открытой, по той же самой причине. На улице послышались шаги папы. Когда он вошел, мы увидели, что он был бледным и серьезным. Мы все уставились на него, и он сказал, как мы и ожидали:

— Иисус умер.

Я наклонил голову и смотрел в потрескивающий огонь. Там, среди углей, исчезла моя последняя надежда. Надежда о царе Израиля. Папа, как будто прочитав мои мысли, сказал:

— Пилат сделал надпись и повесил ее на кресте.

— Что там стояло? — спросил я быстро.

— „Царь Израиля“, — сказал папа. — Это было написано по-еврейски, по-римски и по-гречески.

— Во всяком случае, это Пилат хорошо сделал, — сказал я.

— Да. Я разговаривал с одним из солдат сегодня вечером. Он утверждает, что многие хотели, чтобы надпись была изменена.

— Каким образом? — спросил я.

— Они хотели, чтобы там стояло: „Он говорил, что Он — Царь Израильский“. Пилат не изменил ее.

— Хорошо, — сказал я.

Вошла мама.

— Хватило вам благовонного масла? — спросила она.

— Да, и солдатам не нужно было перебивать Его ноги, чего мы опасались. Он умер уже в пять часов.

У дедушки был такой вид, словно он пытается вспомнить что-то, но никак не может. Дедушка становился по-настоящему старым и забывчивым.

— О чем ты думаешь, дедушка? — спросил я на всякий случай.

— Я не знаю, что за мысли промелькнули у меня, но это что-то о несокрушенной кости...

— Пожалуйста, к столу! — позвала мама.

И мы стали готовиться к праздничной трапезе. Но я успел спросить папу:

— Удалось ли тебе узнать, как все произошло?

— Да, — сказал папа. — Тот солдат немного рассказал. Когда они распяли Его, солдаты и первосвященники еще некоторое время насмехались над Ним. Но неожиданно стало совершенно темно, как мы и видели, и было землетрясение и все прочее. Солдат, с которым я говорил, начал тогда понимать, что что-то было не так. А Иисус, распятый на кресте, поднял взор к небу и сказал: „Отец, прости им, ибо они не знают, что делают!“

Потом Иисус сказал, что Он жаждет. И солдат смочил губку в кислом вине и подал Ему. Тогда Иисус сказал: „Совершилось!“ А затем Он умер. И в этот момент произошло самое большое землетрясение.

— Кислый хлеб, — сказал я задумчиво.

— Что ты имеешь в виду? — спросил папа.

— Я только вспомнил нечто, о чем часто говорил Иисус, — сказал я. — Он обычно называл Себя „хлебом жизни“.

— Ну, теперь я ничего не понимаю, — сказал папа.

— А я понимаю, — сказала Мирьям, которой стало казаться, что мы становимся скучными, и ввязалась в наш разговор. — Если Иисус — хлеб и Ему дали кислое вино, то Он ведь стал кислым хлебом. Пойдемте, мама зовет.

— Да, это Мирьям. Она думает, что она знает все. А может быть, есть в этом какой-то смысл?

— Я не люблю пресный хлеб, — сказала Мирьям, когда мы наконец сели за стол.

— О чем ты говоришь? — сказала мама строго. — Ты ведь прекрасно знаешь, что по Закону Моисееву мы должны есть пресный хлеб в течение семи дней в память о выходе из Египта.

— Да, это я знаю, — согласилась Мирьям.

Как всегда, папа задал мне вопрос. Вопрос, который на Пасху задается одному из сыновей в каждой еврейской семье.

— Чем отличается этот вечер от всех других вечеров?

Как обычно, я должен был ответить, как был научен, и рассказать обо всем, что касается выхода из Египта.

Но этот вечер был отличен от других, как никогда раньше. Ужин продолжался в приятной обстановке. Наконец-то мы расслабились после такого потрясающего дня.

Но Мирьям, которая никогда не может сидеть спокойно, сказала вдруг:

— Мама, я хочу кость, я хочу кость!

— Вот, моя маленькая, возьми, — сказала мама успокаивающе и протянула ей косточку пасхального ягненка, предупредив: — Но помни, что нельзя ломать ее!

— Почему? — заныла Мирьям. — Я ведь люблю мозг, он очень вкусный.

— Нет, нельзя, — сказала мама строго. — Ты же знаешь, что в Законе Моисеевом написано, что ни одна косточка пасхального ягненка не должна быть поломана.

— Да... но ведь другие кости ты разрешаешь мне ломать...

— Только не пасхального ягненка, слышишь? — сказала мама и строго посмотрела на Мирьям.

Вдруг дедушка отложил в сторону свой кусок хлеба и посмотрел на папу. Потом посмотрел на меня. А затем он сказал:

— Теперь я все понял.

И он засиял.

— Что ты понял? — спросил папа.

— Ты сказал, что солдаты против обыкновения не перебили ноги Иисуса.

— Да, — сказал папа, и вдруг лицо его приняло понимающее выражение, такое же, как у дедушки.

— Это может означать только одно, — сказал папа.

— Что Иисус — Мессия, как стоит в Писании, — сказал дедушка.

— Точно, — сказал папа.

И все, как будто сговорившись, обернулись в сторону открытой двери, как будто ожидая, что там сейчас появится Илия, а за ним — Мессия. Однако никто не появился. Тем не менее мы не были разочарованы. Где-то в глубине сердца мы сознавали, что после этого дня все каким-то образом изменится. Мы только не знали, как.

ГЛАВА 15

Прошло уже три дня с тех пор, как я последний раз делал записи в моем дневнике. Случилось что-то необыкновенное: Иисус жив!!!

Не знаю, с чего начать...

Начну с самого утра. Я проснулся рано утром и подумал: „Какой сегодня день?“ Это день после субботы. Самый обыкновенный день. И я помню, что я подумал: „Это хорошо, так как опять идет все так, как и обычно.“ Но на сердце была печаль. Печаль от того, что случилось с Иисусом. Чувствовалась пустота, большая пустота. И я решил пойти к Давиду. Может быть, мы сможем пойти ненадолго в нашу хижину. У нас ведь осталось еще несколько дней пасхальных каникул.

Я медленно свернул постель и спустился по лестнице на кухню к маме. Это было рано утром. Папа еще не ушел на работу. Равнодушно съел я свой завтрак. Мирьям еще не проснулась, в кухне были только мы с мамой.

— Не печалься, Даниил, — сказала мама, с беспокойством глядя на меня.

— Не могу, — сказал я.

— Я понимаю тебя, — сказала она, — но что поделаешь?

— Я знаю, — сказал я почти раздраженно.

Мама тяжело вздохнула.

— Я пойду ненадолго к Давиду, — сказал я после недолгого молчания.

— Пойди, — сказала мама, — развейся немного.

Она попыталась улыбнуться. Я пытался тоже улыбнуться, когда сказал:

— До свиданья, мама.

Давид, по-видимому, проснулся так же рано, как и я, так как я встретил его по дороге, он направлялся ко мне. Он тоже выглядел грустным, но он обрадовался, когда увидел меня.

— Чем мы будем сегодня заниматься? — спросил Давид.

Я не успел ответить, так как вдруг произошло нечто... Мы услышали топот бегущего, который быстро приближался. Мы быстро отскочили в сторону.

За зарослями кустарника показался быстро бегущий. Это был Иоанн, один из учеников Иисуса, а вслед за ним, на довольно большом расстоянии от него, появился Петр. Можете себе представить, как тряслась земля, когда мощная фигура Петра быстро приближалась к нам. Сначала мы чуть было не рассмеялись от комичности ситуации, но увидев выражение его лица, мы поняли, что произошло что-то необыкновенно важное.

— Что случилось? — успели мы крикнуть.

— Бегите за мной, — пропыхтел Петр. Нам не нужно было повторять дважды.

— Куда вы? — спросили мы Петра, поравнявшись с ним.

— К гробнице, — удалось ответить Петру. Мы поняли, что бессмысленно пытаться заставить его говорить во время бега, и побежали дальше. Вскоре мы догнали Иоанна.

— Что случилось, Иоанн? — спросили мы.

— Иисус... воскрес... — ответил Иоанн, тяжело дыша.

От полной неожиданности я чуть было не остановился. Моментально я понял все. Разумеется, Иисус воскрес! Почему бы Ему не воскреснуть из мертвых, если Он воскресил Лазаря? А как много больных Он исцелил! Он ведь имеет власть делать все!

Я был так рад, что я громко и свободно смеялся, когда бежал. И вдруг я ощутил что-то мокрое на своем лице. Это были слезы, наполнившие мои глаза, так что я видел все как бы в тумане. Но это были слезы радости. И эти слезы внезапно сделали весь мир сверкающим, словно позолоченным. Роса на траве сверкала, как бриллианты, и разноцветные весенние цветы были в два раза ярче.

— Слышал? — спросил я Давида.

— Да! — ответил он.

Он выглядел таким же радостным, как и я. Мы были уже недалеко от сада, где находилась гробница. Сад утопал в цветах: на земле, на кустах, на деревьях — повсюду цветы. Мы замедлили шаг.

— Иисус победил в конце концов, — сказал я, радуясь, Давиду, когда мы остановились и перевели дух.

— Точно! Победил смерть! — сказал Давид.

Да, не было никого, подобного Иисусу. Это было совершенно ясно. И нашей радости не было границ. Радость, которая основывалась не на том, что мы сами сделали, а на том, что у нас был такой удивительный, самый лучший Друг. Друг, который победил даже смерть!

Ничего подобного никогда прежде не случалось! И ничего подобного, наверное, не повторится! Иисус не похож ни на кого другого. Он действительно должен быть Сыном Божиим!

Теперь я был целиком и полностью убежден в этом. Но где Он находится сейчас? Я хотел бы встретить Его. И немедленно!

— Успокойтесь, ребята, — сказал Иоанн, догнав нас у гробницы и положив руку на мое плечо.

Но я не мог удержаться сейчас, чтобы не улыбнуться, так как он сам выглядел таким потрясенным! Мы осторожно приблизились к гробнице.

— Откуда вы узнали об этом?

— Мария и Саломия прибежали к Петру и рассказали! А Марии сказал об этом ангел, — сказал Иоанн.

— О! — воскликнули мы.

Что-то произошло там, в гробнице, это было ясно. Тяжелый камень, о котором рассказывал папа, был отвален от входа. Перед ним сидели два римских солдата. Один из них, вообще-то, полулежал, в то время как второй время от времени брызгал на него водой.

— Что он, больной? — спросил я.

— Нет, он просто потерял сознание, — сказал второй солдат.

Его рука дрожала, когда он смотрел на меня и говорил:

— Это и не удивительно, так как рано утром мы внезапно услышали ужасный шум с неба, а потом явился, как молния, светлый образ и просто напросто отвалил камень от входа. И у нас не было никакой возможности воспрепятствовать ему.

Мне показалось, что он смотрел на меня умоляюще. Бедный солдат! Чувствовалось, что ему хотелось бы оправдаться. Он плеснул остаток воды в лицо второму солдату, и тот, наконец, очнулся.

Первое, что он сделал, — посмотрел своим еще не совсем осмысленным взором на отваленный камень, и похоже было, что он сейчас опять потеряет сознание.

— Нет, держись! — воскликнул его товарищ, встряхивая его. — Мы должны идти к Пилату и рассказать ему все, как есть. Мы же ничего не могли сделать.

— Нет, мы ничего не могли сделать, — согласился очнувшийся солдат и, шатаясь, поднялся на ноги. Медленно они пошли прочь.

Тем временем Иоанн подошел ко входу гробницы. Он остановился и осторожно заглянул внутрь. Мы смотрели на его лицо. Оно было освещено, словно светом. Теперь и Петр прибежал. Он не остановился. Не говоря ни слова, он вбежал прямо в гробницу. И там он, тяжело дыша, остановился, пораженный.

Теперь и мы осмелились войти. Мы все трое последовали за Петром и остановились, онемев от изумления. Там, в гробнице, справа от нас, тихо сидел светлый сияющий ангел. И он заговорил с нами! Он сказал:

— Не бойтесь! Я знаю, что вы ищете Иисуса распятого. Его нет здесь, Он воскрес! Посмотрите на место, где Он лежал!

Ангел указал на место в гробнице, где лежало тело Иисуса, и вдруг исчез. Медленно мы подошли поближе. Там лежали одни пелены. От бальзамирующих благовоний, в которые папа и Иосиф окунули пелены, они стали твердыми, как футляр без содержимого, и приняли форму тела Иисуса. Это выглядело потрясающе и неправдоподобно. Льняное полотно лежало в стороне, опрятно сложенное.

Сначала мы стояли, не в силах произнести ни слова. Потом мы медленно вышли из гробницы на ослепительно сияющий весенний солнечный свет. Мы глубоко вдохнули свежий воздух.

Когда мы в какой-то мере оправились от потрясения, мы увидели нескольких женщин, идущих с другого конца сада. Среди них были Мария и Саломия. Мы пошли по дорожке сада к ним навстречу. Петр сказал:

— Мария, ты была права, Иисус действительно воскрес!

И мы все, перебивая друг друга, начали делиться впечатлениями. Мария и еще двое женщин приходили очень рано утром, на рассвете, к гробнице, взяв с собой благовонные масла. Они знали, где Он был похоронен, так как они в тот вечер, в день приготовления, стояли поодаль и наблюдали, как папа с Иосифом хоронили Иисуса.

— Мы так переживали, когда шли сюда, — горячо рассказывала Мария, — так как не знали, как нам отвалить от входа тяжелый камень.

Когда все разошлись, мы с Давидом улеглись на траве и стали размышлять. Там наверху, в ясно-голубом весеннем небе, на разной высоте плыли маленькие белые облака. Мы лежали и философствовали, глядя на белые облака и голубую даль, у которой, мы не знали, есть ли конец. Это было невозможно себе представить...

— Как ты думаешь, где находится Иисус сейчас, после того как Он воскрес? — спросил Давид после короткого молчания.

— Я как раз думал об этом, — сказал я.

— Может быть, Он пошел в Вифанию?

— Да, это вполне вероятно. Побежим туда?

— предложил Давид.

Я кивнул и думал уже подняться, чтобы последовать предложению Давида, как вдруг услышал звуки тихого рыдания. Плакала женщина.

— Тихо, — сказал я. — Слышишь?

— Да, — кивнул Давид и осторожно нагнул ветку.

Он сделал предупреждающий знак рукой и сказал:

— Это Мария Магдалина. Она стоит у гробницы и плачет.

— Не подойти ли нам к ней? — предложил я. — Я чувствую себя очень неловко, лежа здесь и подсматривая за ней в то время, когда она такая печальная.

— Давай подойдем, — согласился Давид, — но мы ведь и не собирались подсматривать за ней.

Мы поднялись, но вдруг услышали, что Мария с кем-то разговаривает. Мы подошли поближе и увидели, что она стоит около гробницы и заглядывает в нее. И мы услышали, что она сказала кому-то, кто был там внутри:

— Я плачу, потому что они взяли моего Господа, и я не знаю, где они положили Его.

Потом она повернулась и пошла, плача, от гробницы по дорожке сада, безутешно склонив голову. Нам было бесконечно жаль ее, но мы все-таки не подошли к ней, так как знали, что мы все равно не смогли бы утешить ее.

Но что это? Кто там идет к ней навстречу? Жаль, что расстояние было довольно-таки большое. Было не так уж ясно видно. Мужчина, который к ней подошел, сказал мягко:

— Почему ты плачешь? Кого ты ищешь?

Мария не в силах была поднять голову и спросила с огорчением:

— Если это ты взял Его, скажи мне тогда, куда ты положил Его, чтобы я могла пойти и взять Его.

Тогда человек тот сказал одно единственное слово:

— Мария!

Но нежность всего мира была вложена в это слово. Мария встрепенулась. И мы заметили, что она мгновенно поняла, как мы и чувствовали на расстоянии, что это был никто иной, как Сам Иисус. Мария подняла голову и воскликнула, сияя от радости:

— Учитель!

Она протянула руки вперед и хотела ухватиться за Него, но Иисус сказал что-то непонятное:

— Не прикасайся ко Мне, так как Я не восходил еще к Отцу Моему. Но пойди к братьям Моим и скажи им, что Я восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, Богу Моему и Богу вашему.

И внезапно Иисус исчез. Прежде, чем мы успели встретиться с Ним. Жаль!

— Может быть, мы снова увидим Его, — сказал Давид.

— Надеюсь, — ответил я.

Теперь мы осмелились подойти к Марии. Это была теперь совсем другая Мария — озаренная внутренним светом. Она была уже готова идти, чтобы исполнить поручение, которое она получила от Иисуса, когда вдруг заметила нас.

— О! И вы здесь! — сказала она с удивлением.

— Да, и мы видели все, — признался я.

— Это был действительно Иисус, который говорил с тобою?

— Да, это был Он! А я было подумала, что это был садовник! — сказала она и рассмеялась.

— Да это ведь и не удивительно, — заметил я.

— Он был не совсем похож на Себя.

— Да. Но я узнала Его по голосу, — сказала Мария.

— А кто это был в гробнице, с кем ты говорила?

— Два ангела, — ответила. Мария. — Они сказали, что Иисус воскрес, как говорил и тот ангел рано утром. Однако я все-таки не очень была рада. Я не могла даже подумать, что Он может появиться здесь.

И она снова улыбнулась.

— Но теперь мне нужно идти к ученикам. Вы ведь слышали, что Иисус велел мне сделать.

— Ну, тогда иди, — сказал я. — Но куда все-таки исчез Иисус?

Я поискал среди деревьев. Иисуса не было нигде видно.

— Да, действительно, Он исчез, и так быстро, — подтвердила Мария. — Он сказал также что-то о том, что Он должен восходить к Отцу. Я должна признаться, что это я не совсем поняла...

Мы все трое подняли головы вверх, к голубому весеннему небу, и я сказал:

— Может быть, Иисус может теперь летать и передвигаться, как Он хочет. Теперь, когда Он воскрес...

— Ты действительно веришь в это, Даниил? — спросила Мария.

— Не знаю, чему верить, — сказал я, — но я, во всяком случае, уверен в одном: Он — Сын Божий. Это Он Сам сказал. Он говорил об этом много раз. Но я не совсем понимал это до сего времени.

Мария стояла тихо и думала. Потом она сказала:

— Ну, теперь мне пора. Всего хорошего, ребята.

— Мы тоже придем к ним попозже, — сказал я.

Я чувствовал, что мы должны немного побыть наедине. Мария быстрыми шагами отправилась в путь. А мы с Давидом легли на спину на траву, чтобы немного поразмыслить. Это было такое необыкновенное утро! Как может земля быть такой удивительно теплой, и как могут цветы пестреть такими сияющими красками, и весна может иметь такой ошеломляющий запах?! И как может быть таким необыкновенно прекрасным пение птиц?! Мы с Давидом лежали на траве и наблюдали за белыми, проплывавшими высоко в небе, облаками. Мы пришли к заключению, что слишком трудно понять всю глубину воскресения Христова, это так же трудно, как понять, что этой голубизне нет конца.

ГЛАВА 16

— Не пора ли тебе кончать писать, Даниил? Это мама, в ночной рубашке. Она вошла в мою комнату. Я понимаю ее. Действительно, уже поздно.

— Можно, я допишу, еще совсем немного? — попросил я.

— Я понимаю, что тебе хочется записать все, что случилось сегодня, — сказала мама.

Я облегченно вздохнул, так как это фактически было невозможно — бросить писать именно сейчас.

— Но не забудь погасить лампу, Даниил! — не упустила она, разумеется, сказать перед уходом.

— Я обещаю, ты можешь спать спокойно, — сказал я и снова начал писать.

Когда мы с Давидом в полдень уходили из сада, где находилась гробница, мы рассуждали над вопросом: „Явится ли Иисус несколько раз?“ У нас было и много других вопросов, на которые мы не имели ответа...

— Не заглянуть ли нам в Вифанию? — предложил я.

Давид тоже считал, что это хорошее предложение.

— А по дороге мы можем посетить нашу хижину.

Да, это было бы замечательно! И мы отправились в путь, в сторону города. По всему было видно, что новость о воскресении Иисуса распространилась с быстротой молнии. Повсюду мы слышали возбужденные разговоры...

— ...наверное, ученики тайно унесли Его...

— ...говорят, что ангел откатил камень...

— ...слыхал, что случилось с завесой?..

— ...ясно, что первосвященник ужасно переволновался...

— ...я слышал, что Иисус явился после этого...

— ...мой брат утверждает, что будет преследование всех, кто верит...

— ...Он ведь Сам сказал, что воскреснет в третий день, я сам слышал...

Когда они сказали о преследовании, я внезапно почувствовал, как у меня сжалось сердце и появилось желание убежать. Но это чувство быстро прошло и заменилось большим и сильным желанием защищать истину. Истину об Иисусе, которого мы знаем.

Римские солдаты имели еще более внушительный вид, чем раньше, когда они плотными колоннами маршировали, четко отбивая шаг.

Когда мы проходили мимо храма, то заметили, что именно там было самое большое возбуждение. Первосвященник ходил по храму быстрыми шагами, не видя ничего ни справа, ни слева; видно было, что он очень волновался. Мы видели, как он встретил двух советников, которые остановили его и спросили:

— Что нам следует предпринять, как вы считаете?

— Я еще ничего не решил, — сказал он. — Потом посмотрим. Все должно иметь естественное объяснение...

И он поспешил дальше.

Я пытался найти папу, но нигде не нашел его. Мы продолжили свой путь через город. Как это было чудесно — прийти опять в свою хижину! Все было, как обычно. Но все-таки все как-то изменилось. Масличное дерево стояло в своей самой пышной листве, которая делала хижину совершенно недоступной для постороннего взгляда. Это было прекрасно! Мы взобрались на дерево и уселись в хижине на нашей маленькой скамеечке. Как здесь было хорошо!

— Знаешь, что я думаю? — сказал Давид через некоторое время.

— Нет.

— Я думаю, что нам надо сделать веревочную лестницу к нашей хижине.

— Очень хорошее предложение! — воскликнул я.

— Так и сделаем, — сказал Давид. — Побежим к Лазарю и спросим, нет ли у него лишних палочек...

Сказано — сделано. Нам с Давидом не требовалось много времени для размышления. Мы быстро поднялись и, согнувшись, вышли через низкую дверь. И тогда я увидел нечто... Желтый нарцисс, который был аккуратно воткнут в самодельную петлю двери! Мы замерли. Когда мы поднимались в хижину, его здесь не было.

— Кто воткнул его сюда? — спросили мы одновременно.

— Кто-то только что был здесь, — сказал Давид. — Нарцисс-то совершенно свежий!

— Но кто? — спросил я, в то время как Давид лихорадочно рылся в ящике для наших инструментов и для важных, тайных вещей. Ведь никто, кроме нас, не знает это место. Еще Лазарь, и ученики, и...

— Иисус... — сказали мы радостно в один голос и, потрясенные, переглянулись.

Я покачал головой и сказал с переполненным любовью сердцем:

— Он совершенно невозможный. Надо же...

И мне казалось, что желтый нарцисс радостно кивал нам вслед, когда мы пошли в Вифанию.

И точно, у Лазаря мы напилили палочек, а также у него нашлась пара веревок, как будто специально приготовленных для этой цели.

— Не просверлить ли нам дырки на концах палочек? — спросил я.

— Нет, не обязательно, — сказал Лазарь. — Достаточно хорошо завязать узел. Но вы должны сделать небольшую зарубку ножом, чтобы веревка не соскользнула.

Марфа, Мария и Лазарь до сих пор еще не слышали великую новость... Они ведь жили за городом. Они были совершенно ошеломлены, когда мы им рассказали о том, что произошло.

— Не был Он здесь после этого? — спросил я.

— Нет, — сказала Мария и оглянулась. — Но, может быть, Он придет...

— Ну, тогда я должна готовить обед, — сказала Марфа, как всегда верная себе, и добавила: — Вот вам по лепешке, пока будете работать.

Лестница была готова примерно через час, и мы горели желанием испробовать ее.

— Вы не знаете, в каком доме собираются ученики? — спросил Лазарь. — Я бы очень хотел сегодня поговорить с ними.

— Они, вероятно, у нас дома, — сказал Давид. — В той комнате, которая у нас на верхнем этаже, они с Иисусом ели пасхального агнца. Я слышал, что они хотели собраться там снова после Пасхи.

— Да, и мы обещали прийти туда, — сказал я. — Мы можем пойти вместе.

— Да, — сказал Лазарь, — это, наверное, будет лучше всего, если мы сейчас будем все вместе. Я чувствую, что наступают трудные дни.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Марфа с испугом.

После недолгого молчания Лазарь ответил:

— Если я все понимаю правильно, то фарисеям и книжникам это не понравится.

— Что именно?

— Воскресение Иисуса.

— Что плохого в этом? Это же чудо, точно такое же, как твое воскресение.

— Это нечто иное, — сказал Лазарь. — Это не соответствует их учению, и это может разозлить их ужасно. Они могут стать опасными, очень опасными.

Я почувствовал, что малодушие снова поднимается во мне. Но я сказал:

— Это ничего. Что касается меня, то я готов бороться. За Иисуса.

— Я тоже, — сказал Давид серьезно.

— Пойдем? — предложил Лазарь.

— Нет, мы должны в любом случае сначала пообедать, — сказала Марфа.

— Да и мы тоже должны пообедать, — сказал я, когда увидел, как поздно уже было.

— Мы ведь можем прийти и после обеда.

— Ну там мы все и увидимся, — сказал Лазарь. — Надеюсь, что вы успеете еще испытать веревочную лестницу.

— Это мы должны сделать, — сказал я.

— Спасибо за помощь, Лазарь!

И мы быстро помчались на гору Елеонскую, чтобы пристроить на место веревочную лестницу. Но испытать ее у нас не хватило времени.

А желтый нарцисс радостно приветствовал нас своей золотисто-желтой трубой. Он говорил: „Иисус жив!“

— Извините, что я пришел так поздно, — сказал я, влетев в столовую, где все сидели на своих местах и уже начали есть.

— Да, у тебя много дел, как обычно, — сказала мама немного раздраженно.

Папа ничего не сказал. Вид у него был очень недовольный.

— Слыхали новости? — спросил я.

— Да, это удивительно! — сказала мама.

А Мирьям захлопала в ладоши и запела:

— Иисус жив! Иисус жив!

Мне показалось, что папа наконец слегка улыбнулся.

— Что ты об этом думаешь, папа? — спросил я.

— Да, конечно, это удивительно. Но в то же самое время это трудно.

Он снова замолчал и угрюмо смотрел в свою тарелку.

— Как это трудно?

— Все переменится для нас.

— Как? — спросил я.

Но я уже почти знал ответ.

— Нас будут преследовать, это совершенно точно, — сказал он. — Об этом я сегодня узнал в совете.

И он посмотрел мне прямо в глаза.

— Короче говоря, если мы будем говорить, что мы верим в Его воскресение и в то, что Он — Мессия...

— Я все равно буду говорить, — сказал я. — Я уже решил.

— Я тоже, — сказал папа.

Но он с беспокойством посмотрел на маму и Мирьям. Он отодвинул от себя тарелку. Он не мог есть. Я сказал:

— Папа, ты ведь можешь пойти со мной после обеда в дом Давида, в верхнюю комнату. Там собираются ученики.

— Знаешь, я думаю, что пойду. Но сначала я должен ненадолго пойти на работу.

Он положил руки на плечи маме и Мирьям и сказал:

— Берегите себя!

Я последовал за папой до двери.

— Что они говорят в совете? — спросил я.

— Они совершенно вне себя, — ответил папа, — и фарисеи тоже. Они очень раздражены, что многие верят в воскресение Иисуса. Теперь они стараются изо всех сил, разрабатывают план, чтобы остановить все это движение. Даниил, — и папа посмотрел на меня так же пристально, — нам, может быть, придется очень плохо...

— Ты знаешь, я уже избрал, на чьей я стороне, — сказал я.

Папа улыбнулся и сказал:

— Я горжусь тобой, Даниил!

ГЛАВА 17

Сразу же после обеда я пошел к Давиду. Верхний этаж в их доме стал, очевидно, постоянным местом для собраний учеников и друзей Иисуса.

— Они все здесь? — спросил я маму Давида.

— Да, хотя, конечно, нет Иуды. Да и Фомы, кажется, нет.

Это понятно, что там не было Иуды, предателя, он не был больше в общении с учениками.

— Мария и все трое из Вифании тоже здесь, — продолжала мама Давида.

— Я знаю, — сказал я.

Мы поспешили к лестнице, которая вела наверх. Мы шагали широкими шагами, чтобы попасть в комнату как можно скорее. Но мы обнаружили, что дверь была заперта. Там, за дверью, было совершенно тихо.

— Кто там? — услышали мы приглушенный голос Петра в ответ на наш стук.

— Это мы, — сказал я, — Давид и Даниил. Можно нам войти?

Дверь открылась.

— Заходите, — сказал Петр, и мы увидели, как все облегченно вздохнули.

— Почему вы заперлись? — спросил я.

Но я уже почти знал, каким будет ответ.

— Мы не знаем, что решили священники, — сказал Петр серьезно.

— Я знаю. Папа сказал, что они наверняка будут преследовать нас.

И снова наступила напряженная тишина. Ученики, казалось, стали еще более испуганными. Мне было страшно до смерти. Вдруг опять послышались шаги на лестнице. Петр бросился было, чтобы запереть дверь, но я сказал:

— Это, наверное, папа. Я сказал ему, что вы здесь. Он должен прийти сюда.

И точно, это был папа. С ним был Иосиф из Аримафеи. Они вошли и тут же закрыли за собой дверь.

— Что делается в городе? — спросил Петр.

— Атмосфера расправы, — сказал папа. — Хуже всех — саддукеи. Они думают взять нас в ежовые рукавицы и не скрывают этого.

— А фарисеи? — спросил Петр.

— Они думают почти так же, за некоторым исключением, — продолжал папа. — Сегодня я слышал, какое первосвященник принял решение. Он собирается издать приказ и дать его самому ярому фарисею Савлу, чтобы он заключал в тюрьму всех, кто исповедует Иисуса Мессией.

— Он уже написал его? — спросил кто-то.

— Я не знаю, — сказал папа.

Мы все сидели тихо и напряженно и смотрели в пол. С женской стороны слышался приглушенный плач. На улице темнело. В дальнем углу сидели два ученика, которые возбужденно перешептывались.

— О чем вы там шепчетесь? — спросил Петр с небольшим раздражением.

— Мы говорим, что, наверное, будет лучше всего, если мы покинем Иерусалим. Просто напросто скроемся.

Да, это был выход из положения. Об этом можно было подумать. Некоторое время мы сидели тихо, потом Петр сказал:

— Да, это, наверное, будет самое лучшее.

Что касается меня, то я думал о Савле. Я видел его много раз в храме. И я вполне уверен в том, что если Савл получит задание, то он выполнит его. Он — такой человек. Неподкупный и немилосердный...

— Тихо!

Снова послышались шаги на лестнице. Я смотрел на папу.

— Ты хорошо запер? — спросил шепотом Петр.

Папа кивнул. Мы застыли от ужаса, внезапно охватившего нас. Слышны были шаги двух человек. Теперь они дернули ручку двери. Я подбежал и приложил ухо к двери. Папа не успел остановить меня.

— Ничего не говори, Даниил, — прошептал он тихо.

— Нет, я только послушаю, — прошептал я также тихо.

За дверью тихо разговаривали два человека. Я смог различить несколько слов:

— Они ведь сюда собирались идти?

Теперь и Петр тоже подошел к двери. Он тихо сказал:

— Я думаю, что никто из непосвященных не знает этого места.

Наконец он набрался храбрости и спросил:

— Кто там?

— Это я и Клеопа, — услышали мы радостные голоса.

— О, наконец-то мы вас нашли, — сказали они, когда их впустили.

— Ну, я сегодня не выдержу больше никаких потрясений, — засмеялась Мария почти с истерикой.

— А вы не идете в Эммаус? — спросил кто-то. — Вы ведь сегодня собирались туда, а пришли сюда и очень испугали нас.

— Иисус воскрес, вы знаете уже об этом? — спросил я только что пришедших. — Он явился Марии.

На некоторое время наступило оживление. Но Петр тщательно запер двери за Клеопой и его другом из Эммауса.

— У нас тоже есть что рассказать, — сказал Клеопа возбужденно. — Вообще-то поэтому мы и прошли такой длинный путь обратно сюда, несмотря на то что уже поздний вечер.

— Ну, рассказывайте! — попросили мы.

— Мы тоже видели Иисуса, — сказал он.

— О! — воскликнули мы, слишком громко и с завистью.

— Но мы сначала не узнали Его, — сказали они потом.

— Рассказывайте все по порядку, как это было, — попросил я горячо.

И Клеопа начал рассказывать...

— Итак, мы шли по дороге в Эммаус, и настроение у нас, по правде говоря, было довольно-таки подавленное. Мы говорили о событиях, происшедших в последние дни, и о том, как мы разочарованы, так как мы думали, что Иисус будет нашим царем. Мы говорили также о неизвестном будущем и о надвигающейся угрозе для всех, кто был с Ним. Внезапно нас догнал один человек и вступил в беседу с нами.

— Это был Иисус? — Я не мог удержаться, чтобы не спросить.

— Да, это был Он. Но тогда мы это не поняли, и я не могу понять, почему, — сказал он.

— Я понимаю это, — сказала Мария, — потому что Он и мне явился, но я Его тоже сразу не узнала.

— Да, это был Он, — продолжал Клеопа.

— Сначала мы удивлялись, что это за человек, так как было совсем непохоже, что Он знает хоть что-нибудь из того, что произошло на Пасху. Да, и мы, в общем-то, рассказали Ему все, как есть.

— Тогда Он чуть не рассердился на нас, — продолжал его друг, — и Он сказал, что мы медлительные сердцем, чтобы понимать Писания. Да, Он так и выразился. И тогда мы начали постепенно понимать, что это был, вообще-то, ученый человек. Потом Он начал объяснять нам Писания от начала и до конца. Он начал с Моисея и не закончил, прежде чем не прошел через все Писания. И можете себе представить, что во всех них написано о Мессии, это Он нам объяснил. Да мы никогда и не думали об этом, хотя изучали Писания, как и все, с пятилетнего возраста. Этот Человек показал нам, где написано, что Мессия должен пострадать и умереть, а потом воскреснуть в третий день.

— Сказал Он что-нибудь об Исаие? — спросил я.

— Да, — сказал Клеопа, — там Он остановился надолго. Он сказал, что там написано об этом наиболее ясно. „Как овца, веден был Он на заклание...“ О, теперь я понимаю все! — счастливо улыбнулся Клеопа и поднял вверх свои руки, — это ведь так и должно было быть. Об этом ведь написано во всех Писаниях!

Нам было радостно видеть Клеопу таким счастливым, и наше напряженное состояние немного улеглось.

— Что было потом? — спросил Давид.

— Мы дошли до Эммауса. Но нам не хотелось расставаться с этим Человеком, да и становилось уже темно. Кроме того, Он, вероятно, был так же голоден, как и мы. Тогда мы просто-напросто пригласили Его остаться с нами. К счастью, Он последовал нашему приглашению и сел с нами за стол. Тут-то это и случилось!

— Да, действительно, так это и было, — сказал другой. — Когда Он помолился за пищу, преломил хлеб и подал нам, тогда мы узнали Его. Это был Иисус!

— Вы испугались? — спросили мы.

— Нет, не испугались, однако мы были потрясены. Но это был шок от радости, если можно так сказать, — сказал Клеопа.

Мы все кивнули. Мы их хорошо понимали.

— Где Он сейчас? — спросил я.

— Да... — сказал Клеопа грустно. — Самое странное из всего то, что Он исчез. Его просто не стало.

Внезапно мне тоже стало тоскливо. Почему Он сделал это? Но в тот же момент вспомнил я желтый пасхальный нарцисс, и я снова почувствовал радость и теплоту в сердце.

— Кажется, пора по домам, — сказал Петр, у которого был очень усталый вид.

— Друзья, вы можете лечь спать здесь, — сказала мама Давида. — Места достаточно, и вы устали. Располагайтесь, а мы пойдем по своим местам.

Мы все, за исключением учеников, поднялись и пошли вниз. Было трудно расставаться после такого дня, но мы должны были дать возможность ученикам отдохнуть.

— Спокойной ночи! — пожелали мы им.

— Спокойной ночи! До завтра, — ответили ученики и тщательно закрыли за нами двери.

Мы не могли не остаться и не поговорить еще некоторое время у Давида. И тогда случилось это!

Прошло совсем немного времени. И мы услышали, как дверь наверху • открылась. Кто-то с шумом спускался вниз по лестнице. Петр! Он стоял в дверях, сияющий от радости. И от волнения он едва мог говорить! Но наконец он сказал:

— Иисус явился нам! Он вдруг встал посреди нас живой, представляете?! Иисус простер Свои руки, как Он обычно это делал. Мы увидели раны от гвоздей. И Он сказал: „Мир вам!“ Сначала мы ничего не поняли. Вид у нас, вероятно, был довольно-таки глупый. Мы все только сидели и смотрели на Него. Тогда Иисус сказал еще раз: „Мир вам!“ И я увидел, как Он смотрел на меня. Долго смотрел.

Когда Петр дошел до этого места, я подумал: „Это, наверное, то, о чем рассказывал Давид“.

Петр продолжал:

— Иисус, наверное, увидел, что мы выглядели очень испуганными, так как Он сказал: „Что вы так боитесь? И почему в ваших сердцах сомнение?“ Смотрите, Он мог даже читать наши мысли, так как, вероятно, некоторые думали, что они видят духа... „Посмотрите на Мои руки, — продолжал Иисус, — и посмотрите на Мои ноги, это — Я Сам. Прикоснитесь ко Мне и рассмотрите — ибо Дух не имеет плоти и костей, как видите у Меня“.

Я опять подумал: „Действительно ли они прикоснулись к Нему? Но утром Марии нельзя было это сделать. Был ли Он уже у Отца? Мог Он сделать это так быстро? А где находится Отец?“

— Мы все сидели, как окаменевшие, — продолжал Петр. — Но в то же время мы исполнились самой большой и сердечной радости, которая достигла своего высшего предела, когда Иисус вдруг дохнул на нас и сказал: „Примите Духа Святого!“ Но Иисус видел, что мы были очень смущены, так что Он сказал: „Есть ли у вас здесь какая пища?“ Мы тотчас же дали Ему часть печеной рыбы и сотового меда. Иисус взял и ел с большим аппетитом. Это был Иисус. Воскресший, живой Иисус! Это наш Иисус! Когда Иисус поел, то продолжал говорить. Он сказал: „В этом-то и весь смысл, как Я и говорил вам, когда был еще с вами: Все должно исполниться, что написано обо Мне в Законе Моисеевом, и в Пророках, и в Псалмах. Вот что написано: „Мессия должен пострадать и в третий день воскреснуть из мертвых, и во имя Его должно быть проповедано покаяние и прощение грехов во всех народах, начиная с Иерусалима“. Вы будете свидетелями сему. И заметьте: Я пошлю вам то, что Мой Отец обещал. Но вы оставайтесь здесь, в городе, до тех пор, пока не облечетесь силою свыше“. А затем Иисус исчез.

На этом Петр закончил. Но я сказал:

— Он, наверное, не исчез. Он только стал невидимым.

— В этом ты, наверное, прав, — улыбнулся Петр.

Когда мы пришли в себя, Петр сказал:

— Теперь вы знаете, что нам делать. Мы не должны сомневаться. Мы останемся в Иерусалиме. Мы останемся до того дня, пока не получим силу свыше.

И он снова пошел наверх, сияющий и решительный. Успокоенные и ободренные, мы расстались и пошли каждый в свой дом. Когда мы шли домой, я спросил:

— Что такое прощение грехов, папа?

И папа ответил:

— Прощение грехов человек получает через пролитие крови жертвенного агнца.

— Ага! — ответил я. — Тогда все ясно. Иисус - Агнец Божий, Он умер за грехи наши, чтобы нам иметь прощение.

— Да, точно так, — сказал папа.

И мы шли домой, погрузившись в радостные и глубокие размышления.

ГЛАВА 18

Прошло уже сорок дней с тех пор, как я последний раз делал записи в моем дневнике. Я был за городом у моего дяди Симеона, который живет там в своем доме. Я помогал ему собирать урожай. Мирьям тоже была там. Здесь, в Иерусалиме, за эти последние дни произошло очень много событий. Особенно вчера... Но я начну все с самого начала.

Верхняя комната в доме Давида стала постоянным местом для всех нас, любящих Иисуса. Чувствовалось, что мы были каким-то совершенно особым образом связаны друг с другом. И нас становилось все больше и больше.

Вскоре мы начали также собираться и в другом доме. И у нас дома скоро стало так же много народа, как у Давида. Нам было ясно, что Иисус присутствовал с нами, хотя Он был невидим. Однако Он явился еще раз, через восемь дней после первого раза. Тогда был с нами и Фома. Вообще-то Фома не мог по-настоящему поверить нашим рассказам о том, что Иисус являлся нам. „Нет, — говорил Фома, — не поверю, пока сам не увижу раны от гвоздей. И пока я сам не коснусь Его своей рукой, я не могу поверить вам“. Однако Фома все равно был с нами все время.

В тот день ученики, как обычно, сидели в верхней комнате, читали Священные Писания и молились. Они ждали силы Божией свыше. Внезапно явился Иисус, точно так же, как и в первый раз, хотя двери были заперты. На этот раз они не были уже так сильно удивлены, но Фома думал, что он видит сон, так как для него это было первый раз. Иисус сказал:

— Мир вам!

Все были, конечно, очень рады и придвинулись поплотнее к Иисусу. Он сказал:

— Фома, подойди сюда!

Фома вздрогнул. Он стоял позади. Почему именно его позвал Иисус? Откуда Он знал?

— Подойди сюда, — повторил Иисус.

И мы должны были расступиться в стороны, чтобы Фома смог пройти вперед.

— Протяни руку свою, — сказал Иисус Фоме, когда он был уже рядом, — посмотри, вот — раны Мои!

И Иисус показал Фоме раны от гвоздей на Своих руках.

— Протяни руку и вложи в ребра Мои! И не сомневайся, но веруй!

Фома был потрясен. Теперь он больше не сомневался. И он воскликнул:

— Господь мой и Бог мой!

Это было первый раз, когда кто-то назвал Иисуса Богом, Но Он ведь и есть Бог! Он — Сын Божий! И Он много раз говорил, что Он и Отец — одно.

— Ты поверил, потому что ты увидел Меня. Блаженны не видевшие и уверовавшие! — сказал Иисус Фоме и снова исчез.

Но мы были блаженны. Все, даже те, которых не было с нами, когда явился Иисус. Мы не только верили. Мы знали.

Иисус еще раз явился Своим ученикам, когда они ловили рыбу в Галилее на Геннисаретском озере. Они были разочарованы, так как трудились всю ночь, но ничего не поймали. Но утром Иисус появился на берегу и сказал им спокойно:

— Забросьте сети по другую сторону лодки.

И когда они сделали это, то поймали много рыбы, 153 штуки! Когда они приплыли к берегу, Иисус уже развел огонь, чтобы испечь рыбу.

— Идите сюда и обедайте, — сказал Он им, как будто не случилось ничего необычного.

Что еще будет?

— Не побежать ли нам к хижине ненадолго? — сказал я Давиду на следующий день.

И Давид, как всегда, тут же согласился. Я с наслаждением взбирался и спускался по веревочной лестнице. Давид сидел наверху в хижине и, смеясь, наблюдал за мною. Я раскачивался на веревочной лестнице вперед и назад...

Вдруг я заметил несколько человек, идущих по дороге. Сначала я не обратил на них внимания, но через некоторое время я увидел, что среди них был Иисус! Он шел в середине, и все смотрели на Него.

— Иди сюда, Давид, Иисус здесь! — закричал я и спрыгнул вниз.

Давид спустился вниз по лестнице с быстротой, которой бы позавидовала любая обезьяна.

— О, это вы! — сказал Иисус. — Рад вас видеть. Хорошо, что вы тоже будете сегодня с нами.

Наши сердца забились сильнее.

— Куда Ты идешь, Иисус? — спросил я с благоговением.

— Я иду на гору Елеонскую по важному делу, — сказал Иисус. — Пойдете с нами?

— Конечно, — сказали мы.

Когда мы были на самой вершине, Иисус остановился. Он посмотрел на всех нас так сердечно, с такой любовью! Потом Он сказал:

— Мне дана всякая власть на небе и на земле. Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам. И вот, Я с вами во все дни, до скончания века.

Сказав это, Он поднял руки и благословил нас. Потом произошло что-то необыкновенное! Мы увидели, как ноги Иисуса отделились от земли! Мы смотрели на Него, а Он поднимался вверх. И наконец Он исчез за облаками. И мы Его больше не видели.

А мы — мы только стояли. Стояли и смотрели, подобно птенцам с разинутыми ртами, вверх на небо, словно надеясь, что Он каким-то образом появится снова. Наши сердца сжались от ощущения пустоты. Постепенно мы поняли, что Он действительно покинул нас. Он завершил Свое дело на земле, и теперь пришло время Ему снова войти в небесную славу, славу Отца. А мы...

Вдруг мы услышали сильный голос. Мы вздрогнули и снова опустили наши взоры на землю. Это были два ангела в сверкающих белых одеждах. Они сказали нам:

— Почему вы стоите здесь и смотрите? Иисус, который вознесся от вас на небо, придет обратно таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо.

Придет таким же образом!.. Медленно мы пошли вниз с горы. Придет таким же образом!.. Мы все собрались в верхней комнате. В сердцах всех была радость, но в то же самое время и печаль. Он будет с нами во все дни — это была большая радость. Однако... Невидим...

— Мы забыли положить в хижину веревочную лестницу, — вдруг вспомнил Давид.

— Тогда мы должны сделать это, — сказал я. — К тому же здесь слишком много народу.

Придет таким же образом! Мы не могли забыть этих слов. Когда мы снова тихо и спокойно сидели в хижине, до нашего сознания наконец-то дошла эта удивительная весть, которую сообщили нам ангелы. Иисус придет опять таким же образом. Видимым для всех, сверху, с неба, должен Он снова прийти к нам на землю.

— Знаешь, что я думаю? — сказал Давид, когда мы сидели и размышляли.

— Что?

— Я думаю, что в следующий раз, когда Иисус придет обратно, Он придет как Царь.

— Я тоже так думаю, — сказал я. — Он придет в силе и славе.

— Так и должно быть, тогда Он покажет, что Он — действительно Мессия.

Я кивнул и сказал:

— Тогда, во всяком случае, у нас есть надежда.

ГЛАВА 19

Теперь уже сошла сила с неба, сошла вчера.

Прошло уже десять дней с тех пор, как я писал в последний раз. Чаще всего мы собирались в верхней комнате у Давида или в каком-нибудь другом доме и ждали. Да, мы с нетерпением ждали той силы, которую Иисус обещал нам, так как мы с каждым днем все больше замечали, что мы нуждаемся в ней.

Время было действительно неспокойное. Казалось, римские солдаты поняли, что их время скоро придет к концу. Они просто-напросто обнаглели. И решили стереть с лица земли это новое движение. Движение, которое началось с Иисуса. В какой-то степени мне жаль их, так как это им никогда не удастся сделать...

Но я хотел описать все, как было, когда сошла сила. Это было действительно потрясающее событие. В Иерусалиме собралось много народу, так как вчера праздновался праздник Пятидесятницы. В Иерусалиме в эти дни так же много людей, как и на Пасху. Мы все собрались в верхней комнате. Никак не могу понять, как нам всем хватило места. Было тесно. Но это ничего. Мы чувствовали, что все мы — одно, и мы хотели быть все на одном месте и отмечать праздник все вместе.

Обедали мы по очереди внизу, у родителей Давида. Когда мы сидели тихо и спокойно, мы вдруг услышали сильный шум. Он доносился сверху, с неба. Это было похоже на приближающийся шторм. Весь дом задрожал.

Внезапно над нами в воздухе появились большие огненные языки. Они опустились на каждого из нас. И в тот же самый момент мы совершенно ясно поняли, что имел в виду Иисус, когда говорил о силе, так как, когда огненные языки опустились на нас, мы исполнились большой силой. И Иисус был в этой силе. Его Дух был в силе.

Это была сила любви. И любовь была сильна, как огонь, и в ней не было никакого страха, и сила переполняла все наше существо. Эта сила — Дух Святого Бога, которого Иисус обещал нам.

Неожиданно произошло что-то удивительное: мы начали говорить на иных языках. Со всех сторон к дому устремился народ, чтобы увидеть, что происходит. Это были люди из всевозможных стран и народов, которые в эти дни приехали в Иерусалим, чтобы праздновать праздник. Они услышали сильный шум с неба и подумали, что это пожар или еще какое-нибудь бедствие. Через несколько минут перед домом Давида собралась многотысячная толпа народа.

Мы вышли к ним, продолжая благодарить и славить Бога. Когда они услышали и увидели, как мы вели себя, они были еще больше удивлены. И я их понимаю, так как внезапно они услышали, что мы говорим на их собственном наречии. Каждый, из какой бы страны он ни приехал, мог услышать свой родной язык, на котором говорили неграмотные люди.

— Что это значит? Они пьяны, — сказал кто-то.

Тогда Петр и остальные ученики встали на ступеньках дома Давида. Большая толпа народа тут же смолкла. Мы тоже. И Петр начал говорить:

— Иудеи и все жители Иерусалима! Я желаю вам нечто сказать, слушайте: эти люди не пьяны, как вы думаете. Нет, о том, что вы видите, сказано у пророка Иоиля: „И будет в последние дни, говорит Бог, излию от Духа Моего на всякую плоть“.

Я стоял рядом с Давидом.

— Слышал? — шепнул я. — Это Дух Божий.

Давид, кивнув, сказал:

— Ты ведь помнишь, что Иисус однажды говорил о „другом Утешителе“, это наверняка Дух.

— Да, — сказал я, — другой Утешитель, который должен прийти, когда Его Самого здесь больше не будет.

— Видишь, Дух и Утешитель — это одно и то же, — сказал Давид.

— В этом я уверен, — сказал я. — И в этом мы как раз нуждаемся. Видишь человека, который стоит там в стороне? Похоже, что он задумал недоброе.

Некоторым, конечно, не нравилось то, что так много людей слушало проповедь Петра. А Петр продолжал:

— Братья мои, я могу открыто сказать вам о нашем праотце Давиде, что он был пророк и знал, что Бог обещал посадить на его престоле одного из его потомков. Поэтому он, предвозвещая будущее, говорил о том, что воскреснет Христос. Этого Иисуса Бог воскресил, чему мы все свидетели.

Петр сделал короткую паузу и показал на учеников, которые стояли вместе с ним на ступеньках. И он продолжал:

— Затем Он был вознесен рукою Божией, и приняв от Отца обетование Святого Духа, излил то, что вы теперь видите и слышите. И теперь твердо знай, весь дом Израилев, что Бог соделал Господом и Мессией Сего Иисуса, которого вы распяли.

Петр закончил свою речь. И он сел на ступеньках, дав понять, что закончил. По- прежнему было совсем тихо. Но только на несколько мгновений. Потом вдруг все начали говорить, перебивая друг друга. Но все хотели сказать то же самое. Они стали спрашивать Петра и других учеников:

— Братья, что же нам делать?

Петр ответил:

— Покайтесь и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа для прощения грехов!

Потом все случилось очень быстро. Эта великая толпа народа с Петром во главе двинулась в путь к реке Иордан. Великое откровение Духа убедило их. Иисус был прав. Он — Мессия.

Примерно три тысячи человек крестилось и присоединилось к нам. Это была уже большая община. А какой большой она будет, когда они возвратятся домой в разные страны и понесут весть о спасении дальше!..

ГЛАВА 20

Я тороплюсь. Сижу в хижине и пишу. Скоро за мной придет папа. Наше положение ухудшилось. По городу ходят слухи о массовых арестах. Позавчера у нас был обыск. Саддукеи пришли и просто так, без всякого предупреждения, вошли в дом. Это было рано утром, и Мирьям еще спала. Но они не придали этому значения, грубо подняли ее, чтобы посмотреть под ее матрасом. Они открыли все двери и смотрели в каждом шкафу. Наконец папа спросил:

— Что вы ищете?

Один из саддукеев посмотрел на папу бесцеремонно и сказал:

— Записал ты что-нибудь из того, что Иисус говорил, когда Он жил?

Папа вздрогнул, и видно было, что ему хочется посмотреть в мою сторону. Мгновение он колебался. Потом сказал:

— Нет.

Это была правда, но... Я поторопился подняться вверх по лестнице, чтобы избежать допроса. Я не хотел лгать... Это было для меня невыносимо — расстаться с моим дневником. Поэтому я взял его в хижину. Я думаю спрятать его здесь.

Сегодня мы переезжаем к дяде Симеону за город. Переезжаем насовсем. Но сначала мы пойдем в Вифанию на обед. Мы хотим попрощаться со всеми старыми, дорогими для нас, местами. Я знаю, что завтра я буду плакать, но не сегодня. Сегодня я по-настоящему прочувствую, как хорошо нам было здесь в течение многих лет. И кто знает, может быть, мы приедем обратно, как говорит папа; он надеется на это, и я тоже, когда все успокоится. И опять я вспомнил пасхальный ужин. Когда мы сидели дома и ели, мы так сильно ощущали, что все изменится. Мы только не знали, как.

Теперь мы немного знаем. Но мы никогда не думали, что все изменится так быстро и именно таким образом. Больше всего изменилось все для папы. Прошло не так много дней после Пятидесятницы, как первосвященник и совет вызвали папу и Иосифа из Аримафеи для особого разговора. Они дали им ясно понять, что их работа под угрозой. Не потому, что они не справлялись с работой. Но потому, что они слишком часто были вместе с людьми, которые верят в Иисуса, утверждавшего, что Он — Бог. Папе и Иосифу предложили выбрать: или работа, или вера в Иисуса. Им дали один день на размышление.

Это тяготило папу. Не потому, что папа сомневался в выборе, в этом я уверен. Но он все-таки нес ответственность за семью.

В тот же вечер мы рассказали о нашей проблеме в верхней комнате и, как обычно, рассказали о проблеме Богу в молитве. Тогда один из собравшихся там помог разрешить проблему. Это был один пожилой богатый человек из Иерусалима, которого звали Рувим. Он только недавно уверовал в Иисуса.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Я думаю продать свой дом. Мы ведь теперь принадлежим одной семье, семье Иисуса. Мы поможем вам.

— Это правда? — воскликнули папа и Иосиф с удивлением.

— Да, — сказал Рувим. — Я все продумал.

— Так странно, — сказал Левий, другой из новых учеников, который тоже был богатым, — я шел сейчас сюда и думал об этом же. Просто не знаю, откуда взялись такие мысли.

— Я думаю, что знаю, — сказал Рувим. — Это, должно быть, Сам Иисус говорит нам. Внутри нас. Это не может быть никто иной, как только Он, который хочет, чтобы мы поступили именно так. Честно говоря, я никогда бы сам не додумался до этого.

— Тогда, наверное, есть смысл тоже продать мой дом, — сказал папа.

— Думаю, что да, — сказал Рувим. — Так как среди нас много таких, которые не имеют ничего, например, бедные ученики из Галилеи. Теперь будет трудно всем найти работу. Но если у нас все будет общее, то мы справимся.

Все присутствующие считали, что предложение Рувима было разумно.

— Удивительно, — сказал папа. — Тогда и наш вопрос решен. Я очень благодарен вам!

— Благодари не нас, — сказал Рувим, — благодари Иисуса!

— Это я уже сделал, — сказал папа. — К тому же я бы никогда и не подумал отрекаться от Иисуса.

— Не говори лишнего, — пробормотал Петр. И я думаю, что он вспомнил печальный эпизод во дворце первосвященника...

Я был так рад, что папа сделал такой выбор! Даже если это и казалось странным — продать наш дом и уехать. Но я никогда не был бы рад, если бы папа сделал другой выбор.

Я написал, что радость была совершенная, когда сошла сила. Но были некоторые, которые не были так рады. Это были наши преследователи. Вчера папа встретил одного из своих бывших товарищей по работе. Один из них, которого папа вполне понимает, охотно хотел бы идти тем же путем, что и он, но не осмеливался сделать первый шаг. Он сказал папе:

— Никодим, я хочу предупредить тебя, что завтра вас ожидают неприятности. Ваши преследователи озлоблены до предела из-за того, что произошло сегодня. Они считают, что время настало. Никодим, я советую тебе покинуть Иерусалим как можно скорее. Хотя бы ради семьи.

— Спасибо, мой друг, — сказал папа. — Я последую твоему совету. И я помню слова Иисуса, что после того, как сойдет сила, нам нет больше необходимости оставаться здесь.

— Иисус, может быть, считал, что вы можете принести больше пользы в другом месте, — сказал папин друг.

Да, папа понимал опасность. Преследователи теперь поняли учение Иисуса во всей полноте. Оно должно быть стерто с лица земли, решили они. Любой ценой...

Папа и некоторые другие провели ночь в приготовлении к переезду.

Мы купили осла. Наших собственных вещей у нас не так уж много. Семья Давида тоже переезжает туда же, куда и мы. Этому я очень рад.

Но это оставшееся короткое время мне хотелось бы побыть одному. Мне совершенно ясно, что после этой последней записи в моем дневнике я не вернусь к нему очень долго, а может быть, никогда... Я думаю спрятать его в дупле нашего дерева, которое я обнаружил на днях. Я не осмеливаюсь взять его с собой еще раз в Вифанию. Он очень драгоценный. Я не хочу рисковать, если вдруг придут туда и начнут делать обыск, хотя Вифания и лежит за пределами города. В дереве, я думаю, надежнее.

Дорогая хижина, прощай! И прощай, дорогой дневник! Иисус, возвращайся скорее!

— Даниил, ты здесь?

— Да, я иду!

Это папа, мне нужно уходить.

ГЛАВА 21

В последний день путешествия Павла и Марии по Израилю туристическая группа опять посетила Елеонскую гору. Все уселись под старым масличным деревом, где дети нашли рулон папируса, и с благоговением слушали гида, который читал перевод, сделанный раввином.

— Это все? — спросила Мария, когда гид отложил в сторону перевод.

— Да, — сказал гид, — это все.

— Но в своем роде это только начало, — сказал Павел.

— Да, ты прав, — сказал гид серьезно.

Все снова поднялись, медленно и нехотя.

До их сознания с трудом доходило то, что они живут две тысячи лет после описанных событий.

Ветер шелестел листьями масличного дерева. Павел, Мария и все другие смотрели вверх на зеленую листву, словно надеясь найти там хижину...

Павел задумчиво погладил рукой ствол дерева.

— Ужин будет в пять часов в столовой гостиницы, — крикнул гид.

Все туристы стали медленно спускаться вниз по склону Елеонской горы в сторону Иерусалима. Солнце клонилось к закату. Небо алело над светло-желтым городом, сверкающим, как золото. На горизонте громоздились облака, через которые проникали лучи заходящего солнца. Облака как бы вылепили другой золотой город, небесный город, ошеломляющий своим сиянием и роскошью.

Туристы шли молча и задумчиво. Павел прервал тишину:

— Я думаю о Петре. Он не был таким уж робким, в конце, во всяком случае.

— Ты имеешь в виду, когда он говорил речь? — спросила мама.

— И это тоже, но я думаю больше о том, что мы только недавно читали в воскресной школе, — продолжал Павел. — Петр умер мученической смертью.

— Да, ты прав, — сказал папа. — Он сдержал слово.

— То, что он сказал, что он готов умереть за Иисуса, это вы имеете в виду? — спросила мама.

— Да, именно, — сказал Павел.

И они молча шли дальше вдоль Иерусалимской стены.

— Я тоже думаю об одном, — сказала Мария.

— О чем? — спросили другие.

— О том, что сказали ангелы, когда Иисус вознесся на небо, — ответила она. — Что Он придет обратно. Я думаю о том, что это ведь еще не произошло!

Все четверо остановились. И папа сказал:

— Ты права, Мария. И это может означать только одно: что это еще произойдет!

— Мы ведь и раньше знали об этом, — сказал Павел.

— Это правда, — сказал папа, — но до этого я не особенно задумывался об этом. Пойдем домой и почитаем об этом в Библии.

— Почему эти ворота замурованы? — поинтересовался Павел, который обращал внимание на все.

Он заметил, что проем в воротах заложили камнями, но контуры ворот все равно были четко видны.

— Я не знаю, — сказал папа, — спроси гида.

И они ускорили шаг, чтобы догнать его.

— Это „Золотые ворота“, — ответил гид. — Иудеи замуровали их, они думают, что ворота будут закрыты до того дня, когда придет Мессия, которого они ждут.

— Но Мессия — это ведь Иисус! — воскликнула Мария.

Павел сказал горячо:

— Мессия придет, и ворота стоят на точном месте. Я читал в Библии, что когда Иисус придет обратно, то Он поставит Свои ноги на горе Елеонской — не так ли написано?

— Это мы должны посмотреть дома.

С ужином пришлось подождать. Первое, что они сделали, когда вошли в двери комнаты гостиницы, это — взяли Библию. Папа нашел нужное место. Вот что написано в книге пророка Захарии 14,4: „И станут ноги Его в тот день на горе Елеонской, которая пред лицом Иерусалима к востоку“. И дальше, в седьмом стихе: „День этот будет единственный, ведомый только Господу: ни день, ни ночь, лишь в вечернее время явится свет“.

— Когда придет тот день? — спросила Мария.

— Я не знаю, — сказал папа и посмотрел через окно гостиницы на сверкающий город. — Этого не знает никто. Но я верю, что он придет скоро.