Лагерный врач

В исправительно-трудовые лагеря Советского Союза журналисты никогда не допускались, разве что попадали туда в качестве заключенных. Поэтому у нас и по сей день мало информации о миллионах людей, которые жили, страдали и умирали там, особенно во времена Сталина. Имена большинства из них канули в вечность, оставшись лишь в памяти тех, кто их знал и любил. Но порой до нас все же доходят обрывки сведений о них. Так мы узнали о Борисе Николаевиче Корнфельде.

Â

Борис Корнфельд был врачом. Это дает нам основание судить о его происхождении: после революции дети тех, кто занимал хоть какое-то положение в царской России, не могли получить медицинское образование. Вероятно, его родители были социалистами, связавшими свои надежды с революцией. К тому же они были евреями, но, скорее всего, Мессию не ждали. Имя – Борис – и отчество – Николаевич – свидетельствуют о том, что в семье, по крайней мере, на протяжении двух поколений давали русские имена. Очевидно, предки Корнфельда принадлежали к так называемым «хаскала», то есть просвещенным евреям, принявшим философию рационализма, культивировавшим овладение естественными науками и посвятившим себя искусству. Они старались как можно больше уподобиться своим русским соседям в языке, одежде, социальном поведении.

Для таких евреев было вполне естественно поддержать ленинскую революцию, так как злостный антисемитизм, на протяжении двухсот лет процветавший в царской России, не оставлял им никакой надежды. Они возлагали на социализм все свое упование, полагая, что если «православная» Россия убивала евреев, то, возможно, атеистическая Россия даст им свободу.

Очевидно, Борис Корнфельд унаследовал от родителей веру в то, что коммунизм – это исторически необходимый путь развития. Ведь в то время политическими заключенными становились отнюдь не те, кто был настроен против коммунизма или ожидал возвращения царя. Таких людей попросту расстреливали. В лагеря же попадали те, кто верил в революцию: социалисты либо коммунисты, но при этом недостаточно преданно служившие Сталину.

Мы не знаем, какое преступление совершил доктор Корнфельд. Нам лишь известно, что это было политическое преступление. Быть может, он посмел в разговоре с другом усомниться в непогрешимости Сталина, а может, его обвинили в том, что такая мысль зародилась у него в голове. В начале 50-х годов это было вполне достаточным поводом для ареста; многие умерли и вовсе без вины. Так или иначе, Корнфельд оказался в лагере для политических заключенных в Экибастузе.

Несколько лет за колючей проволокой оказались лучшим средством для того, чтобы излечиться от веры в коммунизм. Бессмысленная жестокость, гибель людей, ничтожные проступки, возводимые в ранг преступлений, – все это заставляло таких, как Корнфельд, усомниться в преимуществе господствовавшей системы. Лишенные своего прошлого, работы, семьи, занятий, заключенные имели за колючей проволокой время для раздумий. Люди мыслящие, а Борис Корнфельд принадлежал к их числу, подвергали критической переоценке все, во что верили с детства. Вот так лагерный врач простился со своими социалистическими идеалами. Но на этом он не остановился. Он сделал то, что наверняка повергло бы в ужас его предков. Борис Корнфельд уверовал в Иисуса как своего Мессию (Христа).

В мире не так уж много евреев, которые с легкостью согласятся принять в качестве Мессии Иисуса из Назарета. Но для русских евреев это особенно тяжело. В течение двух столетий они жили среди беспредельной ненависти тех, которые, как им внушали, были христианами. Как ни старались евреи приспособиться к русским, все вызывало лишь новые вспышки ненависти и преследований.

После революции, однако, между христианами и евреями возникла некая странная общность. Иосиф Сталин требовал от своих подданных безраздельной и беспрекословной преданности своему правительству. Однако и евреи, и христиане знали, что в конечном итоге их преданность принадлежит Богу. В результате и те и другие страдали за свои убеждения и часто оказывались в одних и тех же лагерях.

Так случилось, что Борис Корнфельд познакомился с глубоко верующим, образованным и добрым заключенным, говорившим о еврейском Мессии, Который пришел выполнить обещания, данные Господом Израилю. Этот человек – имени его мы не знаем – отмечал, что Иисус говорил почти единственно с еврейским народом и что Он в первую очередь пришел к евреям. Это согласовывалось с особой заботой Бога о евреях, Его избранном народе. Человек этот часто произносил молитву Господню, и в ее простых словах Борис Корнфельд слышал еще не знакомый ему отзвук истины.

Лагерь отобрал у Корнфельда все, в том числе и его веру в спасительную силу социализма. Теперь ему предлагалась новая надежда. Но в какой форме!

Ему казалось, что принять Иисуса своим Господом и тем самым стать одним из тех, кто извечно преследовал его народ, означало предать своих близких, своих предков, все те поколения, которые предшествовали ему. Корнфельд знал, что евреи страдали невинно. Евреи ни в чем не были виноваты ни перед царями, ни перед казаками, учинявшими погромы. Да и сам он был невиновен – он не предавал Сталина, его осудили несправедливо.

Корнфельд долго размышлял над словами верующего знакомого. Чего-чего, а времени у врача в лагере было предостаточно...

Неожиданно для самого себя он начал прослеживать параллели между еврейским народом и Иисусом из Назарета. Ведь то, что Бог вверился исключительно одному народу – евреям, всегда вызывало недовольство и недоумение. Несмотря на века преследований, само их существование среди тех, кто только и мечтал уничтожить их, было знаком силы, превосходящей силы противников. То же самое было и с Иисусом – то, что Бог явился в виде человека, всегда смущало самые мудрые головы. Пред гордыми и могущественными Иисус предстал как знамение, в свете которого обнажились их собственные недостатки и грехи. Поэтому им пришлось убить Его так же, как власть предержащим приходилось убивать евреев, чтобы сохранить иллюзию своего всемогущества. И потому Сталин, новоявленный бог, владыка мира революции, вынужден был преследовать и евреев, и христиан: все они были живым доказательством богохульства его претензий на власть. Только в лагере Борис Корнфельд смог нащупать эту истину. И чем больше он размышлял над ней, тем больше

он менялся внутренне.

Будучи заключенным, Корнфельд, однако, жил в лучших условиях, чем большинство его товарищей по несчастью. Других заключенных можно было легко заменить, но врачей в отдаленных, изолированных от внешнего мира лагерях не хватало. Начальство не могло позволить себе роскошь разбрасываться врачами – ведь в медицинской помощи нуждались не одни лишь заключенные, она могла понадобиться и охранникам. И уж, конечно, все офицеры и охранники понимали, что с врачом следует обходиться помягче – вдруг сам попадешь в его руки.

Можно предположить, что сопротивление Корнфельда учению Нового Завета стало ослабевать, когда он оперировал одного из самых ненавистных ему охранников. Того пырнули ножом, перерезав артерию. Зашивая кровеносный сосуд, врач решил затянуть нитку так, чтобы шов вскоре открылся. Тогда охранник быстро умрет, и никто ни о чем не догадается.

При мысли о возможности мести в нем вспыхнула жгучая ненависть. Как он презирал своих мучителей, всех этих охранников и иже с ними! С каким наслаждением он убил бы их!

И тут Борис Корнфельд ужаснулся ненависти и ярости, которые увидел в своем сердце. Да, он был жертвой ненависти так же, как и его предки. Но эта ненависть породила то же чувство в нем самом. Какая ирония судьбы! Он угодил в ловушку к тому злу, которое презирал. И разве может он обрести свободу, если душа его попала в плен к этой смертельной ненависти? Тогда весь мир превратится для него в концентрационный лагерь.

Когда Корнфельд снова приступил к накладыванию швов – на этот раз по всем правилам, – он вдруг обнаружил, что повторяет слова, услышанные от заключенного христианина: «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим». Странные слова в устах еврея! Но он ничего не мог поделать – они вырвались сами.

Он узрел ад в собственном сердце, и ему ничего не оставалось, как воззвать к Богу о прощении. Воззвать к Тому, Кто тоже страдал, как и он, – к Иисусу.

Какое-то время Борис Корнфельд просто продолжал твердить молитву Господню, занимаясь своим каторжным, безнадежным делом лагерного врача. Каторжным – потому что у него всегда было слишком много пациентов. Безнадежным – потому что заключенные были предназначены для уничтожения. Врач оказывался единственным – и потому почти бесполезным – заслоном на пути заключенного к смерти от болезней, холода, непосильного труда, побоев и недоедания.

В обязанности врачей лагерной медчасти входило также подписание направлений в карцер. Всякого заключенного, которого начальство по каким-то причинам невзлюбило или от которого хотело избавиться, направляли в карцер – одиночное заключение в крошечной холодной камере пыток. Подпись врача на направлении означала, что заключенный достаточно силен и здоров, чтобы выдержать это наказание. Это, конечно, была ложь: выходили из карцера немногие.

Как и все другие врачи, Борис Корнфельд тоже подписывал бланки. Да и какое это имело значение? На самом деле начальство вовсе не нуждалось в подписи: имелась масса других способов «легализировать» наказание. А врач, отказавшийся от сотрудничества, обрекал себя на гибель даже при нехватке медиков. Но вскоре после того как Корнфельд начал молиться о прощении, он отказался санкционировать наказания и перестал подписывать бланки. Он уже подписал сотни таких форм, но продолжать дальше не мог. Произошедшая с ним метаморфоза не позволяла ему этого делать.

Уже один этот отказ мог привести к гибельным последствиям, но Корнфельд не остановился на этом. Он подал жалобу на санитара.

Санитары назначались из числа заключенных, сотрудничавших с начальством. Таким людям предоставляли хорошие должности внутри лагеря – поваров, пекарей, писарей, санитаров. Заключенные их ненавидели, пожалуй, даже больше, чем охранников, потому что они были предателями и им нельзя было доверять. Они крали еду своих собратьев и без колебаний убили бы всякого, кто попытался бы сообщить об этом или вообще как-то воспротивиться им. Охранники смотрели на эти безобразия сквозь пальцы. Смерть в лагере была делом привычным, а начальство нуждалось в предателях для нормального функционирования системы.

Однажды во время обхода Корнфельд подошел к одному из многочисленных пациентов, страдавших пеллагрой, распространенной лагерной болезнью. Причиной пеллагры было недоедание, заболевание же, в свою очередь, полностью разрушало систему пищеварения, и жертвы умирали буквально от голода.

Болезнь уже оставила разрушительные следы на теле этого человека. Лицо его потемнело и стало похоже на сплошной синяк. Кожа на руках сходила, их приходилось бинтовать, чтобы остановить кровотечение. Корнфельд давал пациенту мел, хороший белый хлеб и селедку, чтобы остановить понос и ввести в кровь питательные вещества, но болезнь зашла слишком далеко. Когда врач спросил у умирающего, как его зовут, тот не смог припомнить собственного имени.

Выйдя, Корнфельд натолкнулся на санитара, огромного детину, склонившегося над остатками буханки белого хлеба, предназначенного для больных. Уписывая хлеб за обе щеки, санитар без тени смущения глядел на врача. Корнфельд и раньше знал о том, что еду воруют, знал, что это одна из причин, по которой не выздоравливают его больные, но он только что простился с умирающим и не в силах был отделаться от увиденного. На сей раз он не мог просто пожать плечами и пройти мимо.

Конечно, нельзя сказать, что больные умирали лишь вследствие того, что кто-то крал их еду. На то имелось множество других причин. В больнице воняло испражнениями, не хватало оборудования, медикаментов, не было подходящих помещений. Операции делались в таких примитивных условиях, что часто их результат был ничтожен, их можно было приравнять к милосердному убийству. В этой ситуации было бы абсурдно отстаивать какие-то принципы, особенно зная, что санитар может отомстить. Однако врач не мог поступить вразрез с тем, во что теперь верил. Здесь снова в дело вступила произошедшая с ним перемена.

Когда Корнфельд доложил о санитаре начальнику лагеря, офицер крайне удивился. В лагере только что прошла волна убийств: убивали стукачей. Жаловаться в такое время было не просто неразумно, но и крайне опасно. Тем не менее начальник на три дня отправил санитара в карцер. В общем-то он был даже доволен, что Корнфельд подал жалобу. Ему надоел этот врач, отказывающийся подписывать справки на отправку в карцер, а создавшаяся ситуация экономила начальству силы и нервы. Врач сам подписал себе смертный приговор.

Борис Корнфельд не был особенно смелым человеком. Он понимал, что его жизнь окажется в опасности, как только санитар выйдет из карцера. Спать в бараке, порядок в котором ночью охраняется самими заключенными, означало неминуемую смерть. И врач начал оставаться на ночь в больнице, спал урывками, живя в странном раздвоенном мире, когда каждая минута могла стать последней.

Но, как ни удивительно, к страху примешалось чувство освобождения. Приняв возможность смерти, Борис Корнфельд теперь мог жить так, как хотел. Он больше не подписывал бланки, по которым люди отправлялись на смерть. Он больше не отворачивался от жестокости и не пожимал плечами при виде несправедливости. Он говорил, что хотел, и делал, что мог. И вскоре обнаружил, что из его души ушли злоба, ненависть и ярость. Он задавался вопросом: найдется ли в России второй столь же свободный человек? Теперь Борису Корнфельду захотелось рассказать кому-нибудь о своем открытии, о своей новой жизни послушания и свободы. Верующего, который говорил ему об Иисусе, перевели в другой лагерь, так что врачу пришлось ждать подходящего человека и подходящего момента.

Однажды пасмурным, серым днем он оперировал заключенного, у которого был рак кишечника. Молодой человек с грушевидной головой и обиженным лицом маленького мальчика тронул его сердце. В глазах заключенного читались скорбь и подозрительность, а годы, проведенные в лагере, отпечатались на его лице такой глубиной духовных страданий и пустоты, что Корнфельд буквально содрогнулся.

И тогда врач стал рассказывать пациенту о том, что с ним случилось. Начав говорить, Корнфельд уже не мог остановиться. Первую часть рассказа больной почти не слышал: после наркоза сознание еще не полностью вернулось к нему. Но горячность врача захватила пациента, и, несмотря на высокую температуру, он стал жадно внимать рассказу, затянувшемуся надолго. Час шел за часом, а врач все говорил о своем обращении к Иисусу Мессии и о новообретенной свободе.

Когда лагерные прожекторы залили беспощадным светом окна больницы, Борис Корнфельд признался больному: «И вообще, вы знаете, я убедился, что никакая кара в этой земной жизни не приходит к нам незаслуженно. По-видимому, она может прийти не за то, в чем мы на самом деле виноваты. Но если пересмотреть жизнь и глубоко вдуматься, всегда можно отыскать то наше преступление, за которое теперь нас настиг удар».

Только представьте себе: преследуемый еврей, некогда считавший себя совершенно невиновным, теперь утверждает, что всякий человек заслуживает страдания, каким бы оно ни было!

Пациент понимал, что слушает невероятное признание. И хотя боль не отступала, а живот опоясывала давящая свинцовая тяжесть, он слушал, пока не уснул.

Наутро пациента разбудили шаги и шум в помещении операционной. Он сразу же вспомнил о враче, но новый друг не приходил. Потом товарищ по палате шепотом рассказал ему о случившемся...

Ночью, когда врач спал, кто-то подкрался к нему сзади и молотком нанес восемь ударов по голове. И хотя врачи сделали все, чтобы спасти его, санитары вынесли на носилках его бездыханное тело.

Однако исповедь Бориса Корнфельда не пропала даром. Пациент долго думал над последними словами страстного признания врача. В итоге он тоже поверил в Иисуса. Он пережил лагерь и рассказал всему миру о том,

что увидел и понял там.

Звали пациента Александр Солженицын.